Bibra > Произведения > Все > Святой король

Святой король

Автор: Иванов Иван Иванович

Скачать

Иванов Иван Иванович

Святой король.

Исторический очерк.

Под ред. А. Острогорской-Малкиной.

  

Вступление.

   Кто из вас когда-нибудь мечтал стать королем? Какие преимущества получает тот, кто становится королем? А какие неприятности это приносит? Вы знаете, чем добрый король отличается от злого?

   Обо всё этом мы и намерены вести рассказ, взяв, как пример, личность французского короля Людовика IX ( Девятого), личность в высшей степени замечательную и, в своём роде, единственную.

   С первого взгляда в этом человеке нет ничего особенно поразительного, блестящего. Его нельзя назвать ни великим полководцем, ни смелым преобразователем. Поэты часто выводят исторических личностей на сцену, пишут о них драмы очень сильные и занимательные — о Людовике нет возможности сочинить такой драмы, из него нельзя сделать величественного трагического героя.

   И всё-таки Людовик неизмеримо любопытнее очень многих самых блестящих героев.

   Что же в нём особенно занимательно?

   Когда он умер — во всех государствах Западной Европы его уже признавали святым. Простой народ называл его праведным ещё при жизни, не дожидаясь, пока римский папа причислит его к лику святых.

   Но и здесь ещё нет ничего особенного.

   За всё время существования христианства появлялось немало замечательно добродетельных, духовно чистых людей. И их душевная чистота не укрывалась от мира. Их так же при жизни считали Божьими избранниками, превозносили их мудрость, просили у них молитв перед Богом. В основном люди эти в старые времена жили по монастырям или в лесных уединениях, весьма редко или даже никогда не покидали своих келий и убежищ, бежали от искушений шумной мирской жизни, проводили дни и ночи в посте и молитве.

   Людовик был совсем другим святым.

   Он не жил в монастыре, не спасался в пустыне, он царствовал над могущественным королевством, совершал походы, издавал законы, судил, миловал и наказывал людей знатных и простых.

   Такая жизнь на каждом шагу может ввести даже самого благодушного человека в большой соблазн. Невольно можно разгневаться на чужие несправедливости и в гневе самому совершить подобное. Так бывает везде и всегда, где только есть власть и люди, ей подчинённые.

   Но Людовик жил и правил государством в такие времена, какие теперь мы можем представить себе только с большим трудом.

   И теперь нередко люди, наделённые властью, злоупотребляют своим положением, враждуют с соседними правителями, наносят обиды своим подданным, — но эту вражду и обиды мы теперь всё-таки считаем злом и тех, кто подобным образом вершит произвол, притесняет слабых, полагаясь на свою силу и статус, — мы называем преступником, тираном. И даже самим этим вельможным обидчикам теперь было бы стыдно совершенно откровенно хвастаться своей силой. Они большей частью стараются как-нибудь прикрыть и приукрасить свои злые дела, показать их правыми.

   Совершенно иначе было во времена Людовика, — и этот король именно тем замечателен, что сумел прожить и умереть святым человеком, когда, кажется, у него не было ни острой необходимости, ни достаточных условий, чтобы сохранить святость.

Глава I.

   Этот святой король, о котором мы повествуем, жил в XIII веке. Посмотрим, каковы были вообще люди в этот век и как они жили?

   Всё это время, целый ряд веков, около 10-ти, — от V до XV, — в истории называется Средними веками. Это происходит потому, что время это занимает середину между Древностью и Новым временем.

   Время это чрезвычайно любопытно. И жили тогда люди очень своеобразно, и сами эти люди, на наш современный взгляд, кажутся очень странными, часто едва понятными. Так же удивительны и дела этих людей.

   Прежде всего, сами эти люди очень хорошо изобразили порядок своей жизни в нескольких словах.

   » Мы, — говорили они, — делимся на три разновидности, на три сословия: духовных, благородных и простых людей, иначе — духовенство, дворянство и жителей городов и деревень, людей чёрного труда, — купцов, ремесленников, крестьян.

   У каждого сословия — своё занятие: духовный должен молиться, благородный, — по-средневековому — рыцарь, — сражаться, простой человек — работать и кормить своей работой и духовенство и рыцарей.

   Можно и иначе сказать: духовенство, церковь — это голова, рыцари — руки, а ремесленники должны питать голову, что бы она думала за всех, и руки, что бы они защищали всех».

   Вот как стройно средневековый человек представлял свои порядки! Только стройность выходила больше на словах, чем на деле.

   Голова весьма часто решительно ничего не делала, даже не молилась и не умела думать. А руки не желали никого и ничего защищать, кроме самих себя. Совершенно напротив. Руки обижали слабых и грабили тех, кто сам не мог защищаться. Работать оставалось только неблагородным. Им приходилось кормить и себя, и других — и не только не слышать за это благодарности, а как раз за свой неустанный тяжёлый труд считаться людьми более низкой породы, чем те, кто ничего не делал. Понятно, что не все могли смириться с подобной участью, вспыхивали восстания городских низов и сельской бедноты, происходили различные мятежи.

   Так всё это стало со временем, но не так было сначала.

   В начале духовенство, действительно, думало, молилось и очень много трудилось. Можно удивляться, как хватало даже сил на такие труды и как много успели сделать эти великие труженики.

   Когда древний языческий мир рушился и начинались Средние века, Западная Европа была совершенно дикой страной, а её обитатели немногим отличались от современных африканских дикарей.

   Дремучие, непроходимые леса, каких теперь и в помине не осталось в Европе. Росли здесь дубы невероятной толщины. Сорок ( 40) человек не могли сдвинуть с места срубленного ствола.

   В лесах хозяйничали звери. Нельзя было и представить себе здесь человеческого жилья. А где не рос лес, тянулись болота и трясины. Они поглощали всякого, кто осмеливался проникнуть в эту глушь.

   Нелегко было выбрать место, где можно безопасно жить, — не совсем, разумеется, безопасно, а чтобы ежеминутно не грозили дикие звери и болото не засасывало хижины.

   Жили здесь и люди под стать природе.

   Они делились на разные племена, говорили на разных языках, веровали в разных богов, сражались разным оружием, но мало отличались друг от друга по своей жизни, по своим привычкам, а главное — по своей жестокости.

   Особенно многочисленны среди них были германцы, предки нынешних немцев, англичан, шведов и датчан.

   Они скоро стали господами всей Западной Европы. Иначе не могло быть. И по числу их было много, и сами они были такими людьми, что бы только сражаться, всё завоёвывать и всем владеть.

   Кто же такие эти люди?

   Легче всего узнать душу человека, спросив у него, во что и как он верует? Язычник представлял богов по своему вкусу. Что особенно ему нравилось, то он и признавал Богом. Нравилась ему красота, — и боги его были красавцами. Уважал он храбрость, — и боги являлись удальцами, мужественными воинами. Увлекался он охотой, — и богов воображал охотниками.

   Так и германцы.

   Их боги — воины. Высшая их добродетель — храбрость. Самым большим удовольствием для них было видеть сражение, смотреть на льющуюся кровь, слышать вопли бойцов и лязг оружия.

   Германскому божеству нужен не добродетельный человек, а храбрый. У германцев есть рай, — и туда попадают только те, кто мужественно пал в битве. Никому другому здесь нет места.

   Да и в раю нет другого блаженства, кроме битвы. В этом всё счастье. Воины и по смерти ежедневно сражаются, друг друга ранят, убивают. Здесь так же поле битвы, и усеяно оно побеждёнными. Одна только разница: бьёт урочный час, — и все убитые и раненные встают здоровыми и невредимыми и садятся пировать.

   На них смотрит и радуется главный бог — Один, а прислуживают им девы-валькирии, — необыкновенные любительницы битв и крови.

   Вот каким было вечное блаженство для тех людей, кто владел Западной Европой в начале Средних веков!

   Германец так и думал: храбрец — праведник, трус — грешник, и для грешника никогда не раскроются врата рая, место ему — в аду, в ужасном Ниффельхейме, — что значит » страна мрака».

   Понятно, какую жизнь должны были вести подобные люди.

   Для германца нет более сильного горя, как умереть у себя дома, в хижине, умереть, как у нас говориться, своей смертью. Надо непременно быть убитым в сражении, — тогда только по смерти будет хорошо. Но могло случиться и так: смерть приближалась, а никакой битвы вблизи не было. Могла и старость достаться человеку. Сражался он много, и ему всё-таки не удалось пасть на поле сражения. Что тогда делать?

   Германец решил вопрос просто: надо поспешить умереть самому и не дожидаться смерти.

   Так поступил даже сам бог Один. Германцы свято верили в эту историю по очень простой причине: она совершенно им по душе.

   Один, живя на земле, достиг преклонных лет и копьём пронзил себе грудь.

   Это великий пример!

   Был у германцев и другой способ убивать себя.

   В Швеции существовала крутая гора, — с вершины её бросались те, кому не удалось пасть в битве, и кто не хотел умирать трусом.

   Эту гору называли залой Одина. Отсюда входили в царство этого бога.

   И не одна такая гора была у германцев. В Исландии на такую же гору приходили люди, удручённые горем, несчастьями. Не дожидаясь смерти, они отправлялись в путь к Одину.

   Так говорили сами германцы.

   Понятно, как эти люди мало ценили жизнь. Дело не в том, что бы честно жить, а что бы доблестно сражаться и мужественно умереть.

   Случалось, — пленных германцев враги осуждали на смерть. Они с радостью выслушивали приговор.

   Перед самой казнью они издевались над своими судьями и палачами.

   Германец, например, обращался к палачу с такой просьбой:

   » Порази меня мечом в лицо. Я не пошевелюсь. Ты сам увидишь, покажу ли я какой-либо признак робости, зажмурю ли глаза. Мы привыкли не волноваться от страха даже в то время, когда нам наносят смертельный удар».

   Таковы были эти люди!

   Битва на жизнь и смерть — цель жизни. Оружие должно занимать в такой жизни первое место, а телесная сила должна считаться чрезвычайно завидным качеством.

   Германец так и начинал жизнь взрослого человека. Что значит быть взрослым? Значит, иметь право носить копьё и щит. Вчера он ещё считался человеком незрелым, малолетним, — сегодня отец или другой родственник введёт его в собрание воинов и торжественно вручает ему копьё и щит. С этой минуты германец — гражданин и воин.

   Но надо доказать, что он достоин быть таковым. А какие же доказательства возможны с копьём и щитом? Конечно, убийство врага. И молодой германец часто отпускал себе волосы и бороду и ходил весь обросший, пока не убьёт человека. Так все и знают: этот юноша ещё не пролил крови, и поэтому он не стрижётся. А это значит трус. Легко представить, как сильно может желать молодой воин снять с себя этот позор!

   Если он не убил человека, он — не просто обычный человек. Он вроде раба.

   Некоторые из германцев и носили поэтому железное кольцо на пальце: это будто рабская цепь, и она не будет снята, пока не отличится воин. Многие носили такие кольца всю жизнь. Сколько бы они ни убивали людей, им всё мало. В каждой битве они впереди всех. Они жаждут крови. Это — подвижники древней Германии, у них — свои обеты, свой зарок, своя священная цель жизни. И эта цель — проливать кровь.

   И вот теперь представьте этого человека во всей его красе. Он — громадного роста, мускулист и гибок. Волосы у него непременно длинные, это означает свободного человека, они падают на плечи, взбиты на голове. Это делается не для красоты. И он заботится об одном: казаться врагу возможно страшнее и выше ростом.

   Одет этот герой в звериную шкуру. В битве он испускает ужасный крик, — дикий, нестройный, — опять для устрашения врага.

   Недаром самый знаменитый германский народ называется франками, а слово » франк» значит гордый, бесстрашный, свирепый.

   Свиреп германец и в битве и после битвы.

   В битве он сражается безумно радостный, в каком-то восторге, в упоении. Он даже не чувствует ран, не чувствует самой жестокой боли, всё рубит и рубит, едва держится на ногах, а продолжает сражаться. Это — пир его души, и он падает, счастливый, восхищённый, и прямо попадает в рай, где так же будет сражаться.

   Но ведь не вечно же одни сражения. Бывают и перерывы. Что тогда делать?

   Трудная задача для германца. Нет ничего скучнее — жить без войны.

   Пока, в первые дни после войны, есть развлечение, не хуже, пожалуй, битвы. Предстоит принести богам в жертву нескольких пленных.

   Но жертвы принесены, настал мир, чем заняться?

   Жизнь дома очень неприглядная. У германцев нет ни городов, ни даже деревень. Они строят свои хижины отдельно друг от друга. Где кому понравилось, там он и живёт — у ручья, на поляне, под дубом. От одной хижины до другой надо пройти сквозь лес или через поле.

   Представьте себе, сидит германец в таком месте. Кругом тёмный лес, над головой крыша, покрытая землёй или дёрном. Поневоле возьмёт тоска. А как её избыть?

   Одно средство: подольше спать. И германцы очень охотно пользуются этим средством. Но всего дня не проспишь. Тогда надо пойти в гости, вообще, собраться вместе и устроить пир. Германцы так и делают.

   Пьют они день и ночь. Напиток — пиво, и пьют его без всякой меры. Есть и другие развлечения.

   В землю втыкают мечи, копья, и молодые люди нагие перепрыгивают через них, — это называется игрой.

   Другая игра — в кости. Германец любил её не меньше битвы. Он был готов решительно всё проиграть. Не хватает вещей, — он проигрывает себя самого. А раз он проиграл самого себя, его связывают и продают в рабство.

   Но не всегда попойки кончаются игрой, гораздо чаще — спорами.

   А когда германец ссорится, ему мало побраниться, он непременно подерётся. Это уже война, хотя и малого размера, но кончается она, как и большая, увечьями и даже убийствами.

   Таков народ и такова страна!

   И этот народ надо научить христианской вере и страну сделать более удобной для человеческого жилья.

   Какой труд, и сколько жертв и опасностей!

  

Глава II.

   Научить христовой вере германцев — да ведь это значит людям боя и крови проповедовать любовь, кротость, прощение обид, воина по природе превращать и мирного человека. Он привык убийство человека считать подвигом, а ему доказывают, что это вовсе не подвиг, а часто даже преступление. Особенно жить затем, что бы проливать кровь, — безумие и великий грех.

   Как всё это может вместиться в голове кровожадного варвара?

   А вместиться должно — так решили удивительные люди, проповедники христианства, достойные преемники апостолов.

   И посмотрите, что происходит.

   В лесу появляется человек, какой и во сне не снился обитателям леса. И внешность, и поступки его самые странные. Одет он, как вообще одевались рабы, подневольные земледельцы и пастухи. Оружия никакого, хотя кругом дикие звери и дикие люди. Жилище — пещера в горе, землянка, кое-как слаженная хижина.

   Кто этот человек? Может быть, беглый раб или солдат?

   Ничего подобного. Это — свободный гражданин, очень часто сын богатой семьи, знатного происхождения, прекрасно образованный, ещё недавно он блистал роскошью и остроумной беседой среди столичных богачей и аристократов. А теперь он — в лесу, в пустыне. Какая непонятная, небывалая перемена.

   Вот, например, молодой патриций. Это значит — человек знатный, богатый. Может он всю жизнь жить, как ему хочется, все удовольствия к его услугам. Семья его в Риме, в столице мира, кажется, на земле не может и быть более желанного счастья.

   Но молодому патрицию противно это счастье.

   Он бежит тайком из дома, из города. На пути он встречает монаха, тот даёт ему власяницу — монашескую одежду из грубой шерстяной материи. Беглец идёт дальше.

   На берегу реки он видит крутую гору, в ней пещеру — тесную, мрачную, — не жильё для человека, а скорее берлогу для зверя. Луч солнца никогда не попадает в глубь этой ямы.

   И вот здесь останавливается молодой патриций.

   Никому неизвестно его убежище. Знает только монах, давший ему власяницу. Он приносит обитателю пещеры скудную пищу.

   И как приносит!

   Ежедневно на верёвке он спускает в пещеру хлеб. Вместе с хлебом к верёвке привязан колокольчик, звон его даёт знать отшельнику, что надо взять хлеб.

   Проходят годы.

   Три года живёт отшельник в своей могиле. Его находят пастухи, и сначала не могут понять, что за существо перед ними? Им кажется, они нашли какого-то невиданного зверя.

   Отшельник начинает говорить с пастухами. Речи его исполнены любви и смирения. И грубые люди невольно заслушиваются этими речами.

   Теперь всё меняется. Кончилась одинокая жизнь отшельника. Всюду разносится слух об удивительном человеке, и отовсюду идут к нему люди.

   И кто только не идёт! Образованные римляне, горожане, полудикие варвары, старики и молодые, богачи и бедняки. Пустыня быстро наполняется пришельцами. Лес становится городом. И это действительно город, только совсем другой, новый город, ничем не похожий на старые города.

   Там, в прежних городах, одни только веселятся, другие — работают, у одних всего с избытком, у других — нет и хлеба, и от этого вечная ненависть между людьми.

   В новом городе нет ничего подобного.

   Здесь все работают, как только могут. Работа — тяжёлая. Что бы жить такому количеству людей в лесу и жить своими трудами, надо многое сделать — расчистить лес, осушить болото, вспахать землю.

   Труд неустанный, ежедневный, — и это называется быть монахом, — жить в монастыре.

   Таков древний монастырь!

   И мы рассказали о знаменитом основателе древних монастырей, святом Бенедикте.

   У нас до сих пор говорят: » бенедиктинский труд», » он трудится, как бенедиктинец». Это значит — труд чрезвычайно тяжёлый, человек трудится терпеливо и неутомимо.

   И всё это потому, что образцовыми тружениками были монахи монастырей, основанных святым Бенедиктом.

   Чего только ни делал сам основатель! И рубил деревья, и копал землю, и проповедовал язычникам христово учение, и лечил прокажённых, щедро раздавал милостыню. Случалось, монастырские запасы пустели, и монахи опасались, что им нечего будет есть, а св. Бенедикт кормил голодных и ставил милосердие выше всех добродетелей.

   Но и это не всё.

   Была ещё обязанность, опасная и необходимая.

   По стране беспрестанно бродили не то разбойники, не то воины, и обижали мирных земледельцев.

   Кто их мог защитить?

   Один монах, и без всякого оружия, одним своим мужеством, только словом.

   И даже варвары невольно склонялись пред этой новой силой. Так она была необыкновенна, не слыхана!

   Это одна из любопытнейших картин! И в ней ничего нет вымышленного или случайного. В начале Средних веков видеть её можно было беспрестанно, в разных концах Западной Европы.

   Вот германский воин, часто король или вождь. Он вооружён, как настоящий истребитель людей. Умеет он только драться да пировать. Кто слаб, тот и виноват. Только сила, да военная ловкость стоят внимания. И кто больше убьёт людей, тому и больше чести. И рядом с этим человеком — старик, слабый телом, он только смотрит и говорит, и, оказывается, его вида и слов достаточно, он и победитель. Пред ним суровый воин опускает оружие, воин глубоко склоняется пред монахом. Он, гордый, самоуверенный, преклоняет перед ним колени…

   За что? Какая сила в этом монахе?

  

Глава III.

   Вот наставления святого Бенедикта, его знаменитый монастырский устав. Всё здесь как раз противоположно тому, что германцам повелевал им бог Один.

   Прежде всего главное правило: праздность — враг души. Это значит, кто ничего не делает, тому непременно в голову придут дурные мысли, дурные желания. Он начнёт скучать, захочет развлечься, всё равно, как и чем, хотя бы пиршеством, игрой в кости, дракой, как это и было у германцев.

   Надо работать ежедневно, внимательно и покорно.

   Св. Бенедикт распределяет работу и отдых по часам. Всё строго предусмотрено, — когда возделывать землю, когда читать и переписывать книги, когда молиться.

   В монастыре всё есть, над чем человек может трудиться: сад, огород, всякие мастерские, больница, школа, библиотека. Кто на что способен, тот то и делает. Но непременно делает: будь он вельможа или крестьянин.

   Монах — это вечный работник. В уставе подробно указаны работы по всем временам года, и ленивым нет места в монастыре. Ничего не делать в монастыре — значит нарушать закон, быть отступником.

   Проповедовать евангелие — этого мало для бенедиктинца. Он должен ещё пахать землю. Он обязан возделывать и языческие души и дикую природу.

   Куда бы ни пошёл монах, он непременно заводит пашню, кругом его кельи возникает сад, зеленеет нива. Чем больше келий, тем меньше лесных чащоб и непроходимых болот, тем больше дорог и тем богаче и гостеприимнее вся страна.

   Пусть это увидит какой угодно злой и дикий человек, он непременно оценит пользу и даже, пожалуй, красоту монашеских дел.

   Человек ни у кого ничего не отнимает, никакой опасностью никому не угрожает, даже ни у кого не просит, и сам готов всё отдать, что только у него есть.

   И ради чего?

   Он говорит, ради души, ради вечного спасения!

   Странная мысль! Но она творит чудеса доброты и щедрости. Надо к ней прислушаться, вникнуть в неё, поближе узнать этого человека.

   В нём есть нечто, понятное и очень почтенное даже для германского дикаря.

   Монах — необыкновенно смел, даже, пожалуй, смелее германского воина. У того вечно оружие в руках, а у монаха нет ничего подобного. А между тем враги монаха нисколько не лучше врагов германца.

   Воин может убить своего врага, и всё кончено, а у монаха враги бесчисленны, и вряд ли можно вполне их истребить.

   Вот, например, Вогезы и Арденские горы.

   Никто никогда не проникал сюда. Недоступные утёсы, страшные пропасти, бесконечные еловые леса, можно идти здесь по целым дням подряд — и не встретить человека. Да и кто пойдёт сюда? Люди бежали от этих чащоб, от этого мрака, как от царства таинственных сил. И только монах решился войти в эти леса.

   Вот он взбирается на крутой утёс, где не ступала ещё нога человека. Зачем? Он ищет уединения, — самого дикого, недоступного. Здесь он будет беседовать с Богом и со своей душой.

   Пустыня — это высшее счастье для отшельника.

   » Хотя Бог — повсюду, но он в особенности является среди уединения пустыни и среди уединения неба», — так думает средневековый святой.

   И послушайте, как он описывает прелести пустыни: кругом царствует молчание, и душа человека свободно возносится к Богу. Только раздаётся голос молящегося, это слова святой песни или молитвы. И чудится, будто этому голосу земли отвечают голоса неба.

   А как же дикие звери?

   Прочтите жития святых, и вы узнаете, как жилось монаху среди зверей. Бесчисленное множество рассказов о том, как монах спас оленя, приютил зайца. Даже волки слушаются окрика отшельника и перестают преследовать беззащитное животное, бросившееся к отшельнику.

   Ещё трогательнее — с птицами.

   Они слетаются клевать крошки хлеба в руке отшельника. Это — искренняя дружба, часто загадочная, будто чудо.

   Голубь кружится над деревом и потом пропадает в глубокой синеве неба. Это указание свыше, — отшельник здесь построит келью и здесь возникнет знаменитый монастырь.

   Идёт по лесной глуши служитель Христа и не знает, где ему остановиться. Вдруг является белый орёл и медленно, плавно описывает круг. Опять указание. Круг — это будет оградой монастырю.

   А сколько раз отшельники приручали дикий зверей!

   Это излюбленное сочинителями место в их житиях: как медведь нёс ношу святого, как волк бросил овцу, принадлежащую бедному крестьянину, как звери помогали отшельнику строить келью и церковь, как птица принесла отшельнику колос хлеба, так как кругом нечем было питаться и нечего было посеять…

   И так без конца.

   Что значат эти рассказы?

   Не то, разумеется, что звери сами шли навстречу отшельникам, помогали им, спешили с ними подружиться. Это значит, что отшельники отличались безграничной добротой и великой силой воли.

   Доводилось помогать животному, и отшельник помогал ему со всей с любовью своего сердца. А животное, как это часто бывает, не скоро забывает доброе дело.

   Но ещё важнее была воля.

   Отшельник ежедневно мог встречаться с лесными обитателями, присматривался к их нравам, изучал их привычки, и ему удавалось их приручать, привлекать их к себе.

   Отшельники делали то же самое, что приходилось когда-то, в незапамятные времена, делать вообще людям: приручать животных и использовать их для своих нужд.

   И вот начало чудесных сказаний!

   Но не надо и чудес, достаточно видеть только то, что было на самом деле.

   Лес расчищен, болото осушено, нива обработана, хлеб растёт и спеет, среди этой благодати журчит кристально чистая речка, а на берегу её цветут фруктовые деревья. Это не вымысел, это может видеть всякий. И как это всё сделано?

   Одним заступом. Больше ничего у отшельника не было. Заступом он выкорчевал деревья, заступом прорыл канавы и осушил болото, заступом взрыл поле, заступом нарыл диких яблонь, посадил их и привил…

   Сколько терпения и труда!

   Поезжайте теперь по Западной Европе, прислушайтесь к названиям монастырей и целых городов, вы узнаете, на каких местах всё это построено, что здесь было раньше.

   Оказывается, пустыня, логовища зверей: это видно из древних названий монастырей. А из названий городов видно, что здесь были кельи, и потом возникли селения и даже города.

   Вот, например, одна из самых цветущих местностей во Франции — Франш-Конте. Теперь это — сад Франции. Но когда первые отшельники пришли сюда, кажется, более дикого края и не существовало во всей стране. На целые десятки вёрст тянулись цепи гор. Вершины были покрыты дремучими сосновыми лесами. В ущельях так же росли леса. Одни только дикие звери хозяйничали здесь.

   И вот являются сюда отшельники, всё меняется.

   Сначала бенедиктинцы, потом ученики другого святого, Коломбана. Они принимаются за работу. Во главе их — св. Коломбан. И совершаются настоящие чудеса! Работа кипит. На горы прокладываются дороги, леса расчищаются, весь край становится неузнаваемым.

   Правила св. Коломбана необыкновенно суровы, строже даже, чем предписания св. Бенедикта.

   И особенно святой строг насчёт земледельческого труда.

   Монах должен ложиться в постель только тогда, когда совершенно устанет, когда он едва не спит на дороге к постели. И вставать должен, не совсем выспавшись. И всё потому, что, действительно, работы много. Леса росли целые века, — и человек задумал устроить среди них жильё, плодоносные сады, нивы, дикое место превратить в роскошный край.

   Даже германские воины не могли смотреть равнодушно на эти подвиги.

   Они сами принимались за работу, приводили своих детей к монахам, просили обрезать их длинные волосы, — знак благородства, — и принять их в число тружеников.

   Отовсюду стекались в монастырь знатные и рабы. У св. Коломбана скоро оказалось несколько сотен людей, пришлось построить не один, а целых три монастыря.

   И всюду одинаково усердно молились и работали.

   И сколько можно назвать местностей, где богатырём труда был святой, где когда-то, на месте нынешних городов, поливали землю своим потом они и тысячи монахов!

   В некоторых местах Франции до сих пор у земледельцев и садовников почитаются особые святые, покровители их труда.

   Но почитатели теперь не знают, за что они помнят того или иного святого.

   На самом деле эти святые существовали и были первыми пахарями и садоводами там, где теперь их почитают.

   Вот, например, св. Фиакр. Его чтут садоводы в окрестностях города Мо. Этот святой пришёл когда-то в эту местность. Кругом был дремучий лес. Он попросил у властей позволения выкорчевать лес на таком пространстве, какое он успеет окопать рвом в течение одного дня.

   Святому позволили, — и он развёл сад, насадил овощей и кормил ими бедных путешественников.

   Много лет спустя об этом происшествии уже рассказывали как о чуде. Среди народа ходила такая молва. Св. Фиакру позволили окопать лес, рассчитывая, что ров он успеет вырыть небольшой. Ров оказался в 10 раз длиннее. Святой взял свою палку и только шёл с ней, проводя по земле черту. Земля расступилась сама собой, большие деревья падали по обе стороны.

   То же самое рассказывают и о другом святом. И для него так же ров вырылся сам собой, и деревья падали, хотя их никто не рубил.

   А вот что, по народным поверьям, произошло на месте нынешнего города Сен-Калэ.

   Сюда явился святой по имени Калэ. Он построил себе келью, начал кругом взрывать землю и нашёл богатый клад. С этих пор полилась щедрая милостыня бедным путникам, крестьянам, — и монастырь процвёл.

   Что значат эти рассказы?

   Они — отражение настоящей правды.

   Отшельники трудились упорно и разумно. Труд их имел успех. Земля приносила обильные жатвы. Плодовые деревья размножались и давали богатейшие урожаи. Монахи умели и любили за ними ухаживать. Проходили годы, — и всё вокруг монастыря цвело и богатело.

   Нельзя было не подивиться!

   А смотрели на это люди простые, сами не умевшие как следует работать или работавшие не единодушно. А у монахов всякой работе было своё время, и работать для них так же обязательно, как и молиться.

   Понятно, выходила большая разница между деревнями и монастырями. И народ объяснял эту разницу чудом. А всё чудо заключалось в изумительном трудолюбии и необыкновенном умении вести труд, пользоваться всеми благами, всей силой дикой, но богатой природы.

   Но люди недаром изумлялись, и одним изумлением дело не оканчивалось. Отшельники проповедовали не только словом, но и своим примером, и пример этот имел даже больше значения, чем слово.

   Всем было видно, что значит быть христианином.

   Видели это простые люди, видели и сами короли.

  

Глава IV.

   Представьте себе такую встречу: германский король охотится в лесу. Он окружён свитой, такой же воинственной, как он сам. Для него и для его спутников охота, — та же война, и ведётся она с увлечением, будто настоящая битва.

   В лесу живёт отшельник. Он приручил редкого зверя — буйвола. Часто он ласкает зверя, такого страшного, свирепого на вид, щекочет его между громадных рогов, гладит его длинную густую шерсть. Буйвол не живёт подле кельи отшельника. Он не желает расставаться с родной чащей. Он является только повидаться со своим другом. Тот поласкает его, и буйвол вновь мчится в лес и пропадает в чаще.

   И вот королю Хильдеберту сообщают, что видели в лесу буйвола. Король — страстный охотник, а буйвол — такая, истинно королевская добыча. И охота готовится особенная, какой стоит редкий зверь. Выслеживают буйвола. Перепуганный зверь бежит к келье отшельника Теренция и становится рядом с ним.

   Охотники приближаются и видят неслыханную картину: стоит буйвол и рядом с ним человек, видимо, готовый защищать его.

   Сообщают королю. Тот, сильно разгневанный, подъезжает к келье и видит: отшельник молится и подле него — буйвол.

   Король яростным голосом кричит:

   » Откуда у тебя такая смелость! Как ты смеешь, презренный незнакомец, входить в мой лес и мешать мне охотиться»?!

   Отшельник пытается успокоить короля, заявляет ему, что он явился в необитаемое место затем, чтобы служить Богу вдали от людей, и не думает вовсе оскорблять королевской власти и отнимать у короля дичь.

   Король продолжает кричать:

   » Я приказываю тебе немедленно очистить это место, горе тебе, если я ещё раз тебя найду здесь».

   И король удаляется с презрением.

   Но не успевает он отъехать на несколько шагов, как его конь останавливается. Король изо всех сил пришпоривает коня, кровь течёт по его бокам, но он всё-таки стоит на месте.

   Слуга умоляет короля успокоиться.

   Хильдеберт слезает с коня, обращается к св. Теренцию, просит у него благословения, пьёт вино от небольшого виноградного куста, который отшельник посадил у своей кельи. Вино не особенно нравится королю, но он целует руку у отшельника и дарит ему весь свой лес: пусть святой строит монастырь.

   Сначала отшельник отказывается, но потом соглашается взять столько, сколько он успеет объехать в день на осле.

   И таких рассказов множество.

   Король охотится, дичь убегает под защиту отшельника, происходит встреча короля и святого, и святой овладевает душой короля, получает от него в дар землю, иногда, кроме того, лошадей, домашний скот.

   Может быть, и не всё так точно происходило, как рассказывает предание, но народ знал, что рассказывал.

   Отшельники, действительно, являлись сильными защитниками слабых, всё равно — от кого приходилось защищать и зверей, и людей.

   По всей Франции бродили разбойники. Жестоко страдали от них земледельцы. Случалось разбойникам наталкиваться и на кельи отшельников, на монастыри. И вот здесь происходили такие случаи.

   Однажды св. Леномар, один из монастырских основателей, утром открыл дверь своей кельи и увидел кругом себя зловещие лица.

   Разбойники всю ночь искали отшельника, и он теперь стоял пред ними, кроткий, спокойный, величественный.

   Они не выдержали его взгляда, полного любви и сострадания, и пали к ногам святого, моля его о прощении.

   » Дети мои, о чём вы молите меня? Чего здесь ищете»? — спрашивает святой.

   И разбойники во всём сознаются, говорят, что они намеревались убить его.

   Отшельник ответил:

   » Пусть Бог смилостивится над вами. Идите с миром. Перестаньте заниматься разбоями, и тогда Бог простит вас. А у меня нет никаких сокровищ. Христос — единственное моё сокровище».

   Часто отшельники так действовали на разбойников, что те даже становились монахами.

   Одному святому сообщили, что недалеко в лесу живут необыкновенно свирепые разбойники. Народ называл их даже людоедами.

   Святой отвечал:

   » Всё равно. Покажите мне дорогу. Если только во мне говорит голос Господа, эти люди из свирепых станут смирными, как голуби».

   Так и случилось.

   Лишь только они узнали, что отшельник поселился подле их пещер, они забыли свою свирепость.

   Так на них подействовало доверие беззащитного старца!

   И разбойники стали работать, рубить деревья, строить монастырские стены.

   Другой святой также превратил разбойников в монахов. И там, где люди боялись даже ходить, теперь царствовал мир, стекались отовсюду бедные и получали богатую милостыню.

   Так рассказывали в народе об отшельниках. И этому верили. Трудно было не верить. Всякий мог припомнить более удивительные случаи, и в них никто не сомневался. О них и до сих пор рассказывают, как о подлинных происшествиях.

   По всей Западной Европе свирепствовали войны. Они народы теснили другие. Битвы не прекращались. Явились тучи страшных дикарей, никто до тех пор не слыхал о них. Называли их гуннами, в народе говорили, что это дети злых духов.

   Так они были жестоки и так ужасны даже по внешнему виду!

   Никого и ничего не щадили эти люди.

   Предводитель их Аттила гордился тем, что мог какую угодно страну превратить в пустыню.

   » Там, где ступит мой конь, не растёт трава»! — говорил он.

   Кто мог воспротивиться подобному человеку?

   Или громадное войско в сотни тысяч человек, или святой.

   Аттила идёт мимо города Труа. Городу грозит разрушение. О защите нечего думать. Тогда епископ, святой Луп решается пойти к Аттиле и просить его пощадить город.

   Аттила соглашается и проходит, не тронув города.

   И вот ещё что рассказывают:

   До сих пор покровительницей города Парижа считается св. Женевьева.

   Это была дочь состоятельных родителей, но знала одну только радость в жизни — молиться и благотворить бедным.

   Над ней смеялись, не верили её благочестию, её святости, но пришло время поверить, благодаря тому же Аттиле.

   Он приближался к Парижу. Жители в ужасе готовились покинуть город. Одна Женевьева была убеждена, что город будет спасён.

   Она стала уговаривать жителей не уходить их города, со слезами умоляла их поверить ей. Поверили только женщины, они отказались покинуть город. Тогда жители восстали против святой. Они хотели побить её камнями. Но пришло известие, что Аттила действительно миновал Париж, Женевьева оказалась права.

   Не задержи она жителей, и Париж мог бы опустеть надолго, может быть, навсегда.

   И сколько таких событий! И всюду — защитники, спасители людей, единственные утешители — отшельники, епископы, вообще, духовные лица. Нередко эти защитники и сами гибли. Не всегда дикие люди слушали их, но нередко даже дикари отступали в изумлении пред поразительной смелостью слабых на вид стариков.

   Но эти старики не только защищали тех, кто ещё не был покорён, они спасали и покорённых.

   Они собирали деньги на выкуп пленных, продавали священные сосуды, сами шли к врагам и умоляли их освободить пленных.

   Особенно прославились, как освободители пленных, св. Епифан и св. Северин.

   Для них не было ни препятствий, ни опасностей. И короли не знали, как и понять этих людей. И на королей сильно действовала эта страсть — заботиться даже о неведомых людях, ради них страдать.

   Один из германских королей говорил о св. Епифане:

   » Вот человек! Подобного ему нет на всём Востоке. Видеть его — счастье, жить с ним — мир и покой».

   А св. Северина иначе не называли, как человеком Божьим. И все его слушались — и христиане, и язычники.

   Все видели, что этот человек не заботится ни о какой выгоде, не ищет своей пользы. И самый грубый германский воин не мог не оценить такой доброты. Тем более, что святой одинаково благодетельствовал и образованным, и диким. Он был добр к человеку, не разбирал ни народа, ни звания, ни состояния.

   Вот каковы были монахи и священники, и что они значили для всей Европы в начале Средних веков!

   Они — истинные её благодетели. Они первые её учителя и первые пахари. Они принесли диким людям евангельское Слово и научили их добывать пищу там, где до них были только пустыни да непроходимые дебри.

   Надо всем духовенством стоял епископ города Рима. Назывался он папой, первосвященником, и считался первым среди всех духовных лиц. Он был епископом в том городе, где в древности была столица римских императоров, где потом, по преданию, пострадал апостол Пётр. Всё это возвысило пап, и они вначале стоили этой высоты.

  

Глава V.

   В Риме, в папском дворце, до сих пор можно видеть необыкновенно величественную картину. На ней нарисован древний папа Лев. Он останавливает гуннов, готовых броситься в дом и разграбить его.

   Снова Аттила! Но на этом раз дело шло не о каком-нибудь небольшом городе, а о столице мира.

   Грозный завоеватель дошёл до ворот Рима.

   И вот из города выходит первосвященник в полном облачении, идёт навстречу Аттиле и убеждает его не вступать в Рим.

   Аттила повинуется.

   У него спрашивают, как он мог послушаться хилого старика.

   Вождь гуннов отвечает:

   » Рядом с папой я видел другого человека, — высокого роста, в священнических одеждах, с блестящими волосами, — он держал в руках обнажённый меч и грозил мне смертью».

   Аттила отступил из Рима.

   Почему он это сделал? Показалось ему действительно, что рядом с папой стоит другой человек, или нет, — во всяком случае, никто, кроме папы, не мог спасти Рима.

   Это было ясно всякому, — и папа Лев по праву называется святым папой.

   Но это не всё: спасти Рим. Надо сделать так, что бы не было совсем таких диких людей, как Аттила. А для этого надо всех дикарей обратить в христианство, получить над ними прямую власть.

   И папы усердно стараются этого достигнуть.

   Они во все страны посылают проповедников. Никто больше них не заботится о крещении язычников.

   И вот образец такого папы. Достаточно его одного, что бы возвысить папство, заствить всех преклоняться пред римским первосвященником.

   Этот папа — Григорий Великий.

   Жизнь его кажется нам удивительной, необыкновенной, — но в те времена на Григория походили многие в этом отношении.

   Он, подобно св. Бенедикту, являлся сыном очень богатых и знатных родителей. Его ждали почести и роскошная жизнь. Ничего этого он не захотел. Он рано стал дружить с монахами-бенедиктинцами, наконец, сам решил стать монахом.

   Он распродаёт своё имение, раздаёт деньги бедным, снимает с себя роскошное платье, одевается нищим, даже слугой и прислуживает нищим в гостинице, которую он же сам и построил.

   Питался он только овощами. Единственное осталось у него имущество — серебряная чаша. В этой чаше мать присылала ему овощи. А мать его так же сделалась монахиней.

   Но не долго пришлось пользоваться и этой чашей. К Григорию в келью пришёл бедняк, потерпевший кораблекрушение. У Григория нечего было ему дать, и он отдал чашу.

   Пост он держал самый суровый. Часто он до такой степени голодал, что падал в обморок. Если бы монахи не являлись на помощь, не подкрепляли пищей его сил, — он давно умер бы.

   На всю жизнь Григорий остался слабым и больным.

   Любимой его мечтой было отправиться в далёкие края и проповедовать евангелие.

   После одного случая желание это стало особенно сильным.

   Раз Григорий проходил по площади, в Риме. На площади, по обыкновению, были выставлены на продажу люди, военнопленные, — их продавали в рабство. Григорий остановился. Ему бросились в глаза очень красивые дети, белые, розовые, со светлыми волосами.

   Такими обыкновенно изображали ангелов.

   Григорий спросил у продавца, что это за люди.

   Ему ответили: » Это англы — люди с острова Британии».

   » Им надлежит быть ангелами», — заметил Григорий.

   И с этих пор он только и думал о том, что бы отправиться в далёкую страну англов и крестить их.

   Стал он просить разрешения у папы, — и папа отпустил. Но народ римский восстал. В народе Григория уже дано считали святым. Народу казалось, что и Риму самому не устоять, если в городе не будет такого праведного человека.

   Римляне кричали папе:

   » Ты оскорбил св. Петра, ты разорил Рим, отпустив Григория»!

   Пришлось вернуть Григория. Сильно не хотелось ему возвращаться, но его силой привезли назад, в Рим.

   Спустя некоторое время Григория выбирают в папы.

   Для него это — настоящее несчастье! Он желает тихо жить в монастыре, а ему дают власть, заставляют ежедневно и ежечасно хлопотать о мирских делах.

   Григорий решается бежать.

   Он переодевается, уходит в лес. Блуждает здесь три дня. Его находят, приводят в Рим, заставляют его принять папство. Григорий, опустив голову, проливая слёзы, становится папой.

   Всю жизнь он не может утешиться!

   Беспрестанно он говорит и пишет людям, как ему тяжело на папском престоле, как он тоскует о своей монастырской келье. Слёзы слышатся в жалобах папы.

   Так однажды он писал:

   » Я до того удручён горестью, что едва могу писать. Глаза моей души окружены мраком печали. Я не вижу в жизни ничего, кроме горестей. Я беспрестанно вижу, с какой высоты блаженства я пал и на какую гору препятствий мне предстоит подняться».

   В другой раз папа писал ещё более горькие слова:

   » Я плачу, вспоминая о мирном береге, который я покинул, и вздыхаю, видя вдали другой берег, к которому я не могу пристать».

   Так и жил Григорий, ни на один день не забывая своей кельи и нисколько не увлекаясь ни почестями, ни властью. Не желал он, что бы его называли пышными именами. Он желал быть только слугой Христа и верующих в него. И этому человеку пришлось жить в самые тяжёлые времена и сталкиваться с людьми — жестокими, лживыми, жадными.

   Всюду свирепствовала война.

   » Что в этом мире? — спрашивал Григорий и отвечал, — мы видим только печаль, слышим только стоны».

   Вся Европа во власти варваров, города разрушены, земля остаётся ещё не возделанной, язычники торжествуют над христианами…

   Так описывал Григорий то, что он видел.

   Где спасение?

   Только одно средство: укротить варваров, заставить их не опустошать, а благоустраивать землю.

   Германские короли вечно воюют друг с другом. Это и понятно. Для них война — единственное достойное занятие в жизни и единственное почтенное развлечение.

   Надо помирить их, надо соединить их, внушить им, что можно и следует жить в мире.

   Достигнуть этого крайне трудно.

   Короли принимают христианство, часто даже с радостью, и вообще — без большого сопротивления.

   Нам даже неизвестно, когда тот или иной германский народ крестился. Он некоторых народах известно, но о многих — нет.

   Это значит, — крещение произошло беспрепятственно.

   И на королей производил сильное впечатление обряд крещения. Делалось это очень торжественно. Дома в городе украшались дорогими тканями, по улицам разбрасывали цветы, курили благовония. Короля вело в церковь многочисленное духовенство, — с хоругвями, с пением, за духовенством следовал народ.

   Когда так крестили Хлодвига, короля франков, то он спросил у епископа:

   » Не идём ли мы в Царствие небесное, которое ты мне обещал»?

   » Нет, — отвечал епископ, — но это врата, открывающие путь в него».

   И сердце варвара трепетало. Ничего подобного ему не приходилось ни видеть, ни слышать.

   Король склоняет голову над купелью, и епископ произносит величавую речь, велит королю:

   » Склони голову со смирением, обоготворяй то, что ты жёг, и жги то, что до сих пор обоготворял».

   И король в эту минуту искренне отрекается от язычества, желает быть смиренным и милостивым.

   Но крещение совершилось, торжество окончилось, — и король очень скоро забывает свои обещания и волнения.

   Он — по-прежнему варвар, всё так же любит проливать кровь, грабить, обижать слабых.

   Только что король стоял на коленях перед могилой святого мученика, слушал с благоговением укоризны и поучения епископа или монаха, и вот им внезапно овладел гнев, — и ему ничего не стоит кого угодно убить, нарушить какую угодно клятву.

   Особенно в домашней жизни эти короли — плохие христиане. Они беспрестанно увивают братьев, племянников, прогоняют своих жён. И тот же Хлодвиг особенно отличается в преступлениях.

   И потомки его такие же.

   Вся их жизнь обагрена кровью, — и притом кровью близких родных. Сегодня они почтительно просят у монаха благословения, осыпают дарами церкви и монастыри, — а завтра устраивают дома настоящую бойню. Бьют даже детей, и в то время, когда дети просят о пощаде. И когда умирают эти убийцы, они не всегда раскаиваются в своих преступлениях.

   Вот, например, король Лотарь, сын Хлодвига, — он умертвил своих племянников, ещё мальчиков.

   Настаёт смерть, и он очень недоволен Богом. Он говорит с негодованием:

   » Что нужно думать о том королю небес, который убивает столь могущественных королей на земле»!

   Такими же были и королевы.

   Для них ничего не было ни святого, ни запрещённого, — если должно исполниться их желание. Королева Брунгильда поднимает войну против св. Коломбана за то, что он обличил её жизнь. И Коломбану приходится покинуть монастырь и удалиться в изгнание.

   Вот с такими-то людьми папам приходится иметь дело.

  

Глава VI.

   Если король выгонит из дома свою жену, у слабого или малолетнего родственника отнимет землю, — кто защитит всех этих людей? Какая вообще сила их может защитить?

   Только папа и только папская сила.

   Папа может осудить короля, как человека несправедливого, преступного, может обличить его перед всем миром.

   Королю станет стыдно, — и он исправит свою несправедливость.

   Это — одно средство.

   Но не всякому преступнику бывает стыдно. Иного необходимо принудить быть честным человеком.

   Но как может принудить папа?

   Он — первосвященник, но у него нет силы, какую особенно уважают короли, нет войска.

   У него одно оружие — слово, угроза Божьим наказанием. Но не на всех это может подействовать.

   Если человек даже перед смертью укоряет Бога в том, что Он ему, такому великому королю, не даёт жить сколько угодно, — что можно сделать с подобным грешником?

   Иногда он испугается загробных мук, а иногда и просто посмеётся над угрозами.

   И вот папы очутились в очень трудном положении, — быть ли только епископами, священниками, или, кроме того, ещё и государями, владеть только духовным оружием, словом, проповедью, — или иметь в запасе и настоящую военную силу?

   Уже папа Григорий испытал эти затруднения.

   Ни один папа больше него не заботился об обращении язычников в христианство.

   Он, прежде всего, не забыл об англах.

   Он послал на Британский остров монаха Августина с 40 спутниками. Он написал письма ко всем королям, по чьим землям должны были проходить проповедники.

   И как красноречивы, как убедительны были эти письма!

   Папа обещал счастье на земле и блаженство на небе тем, кто окажет помощь Христову учению. Он приводил примеры, как государи, принявшие христианство, становились ещё могущественнее и славнее, чем были раньше.

   И посланные Григорием, подобно древним отшельникам, начали проповедовать евангелие не только словом, но и делом.

   Они жили среди варваров, и варвары не могли надивиться на их жизнь. Они постились, молились, проповедовали, не требовали от своих учеников никакой награды, вообще, брали только самое необходимое для жизни.

   Обходились они со всеми кротко. С бедным людом были друзьями и помощниками. А учение их говорило о любви ко всем людям. И жизнь их подтверждала это учение.

   Так началось христианство среди англов в Британии, и отсюда оно перешло в другие германские страны.

   Один их британских монахов, Бонифаций является апостолом Германии. И какой это был великий труд! Вся Германия — почти сплошные леса. И люди здесь были так же дики, как и звери. Сюда можно было идти только с оружием в руках. И сюда пошёл Бонифаций только с евангелием.

   Он рубил священные языческие деревья, разбивал идолов. Германцы тысячами отказывались от идолопоклонства.

   Плохо, разумеется, они понимали Христово учение и медленно освобождались от своих диких и жестоких привычек. Но начало было положено твёрдое. И Бонифаций освятил его своей кровью… Он погиб мученической смертью в стране саксонского племени. Он навсегда остался образцом мужества и неколебимой веры в своё дело. Где он только проходил, — там загорался не только свет христианства, но и свет науки.

   Стать христианином значило — начать учиться читать книги, учить других. Христианство и школа возникли рядом и в одно и то же время.

   И творец всего этого — папа Григорий. Его назвали святым и великим, — и он заслуживает эти имена.

   Он просветил Англию, Англия просветила Германию — он, значит, первый указал путь к науке двум просвещённейшим народам Европы.

   Но на этом не кончалось часто дело.

   Короли и народы стали христианами, — но отчасти поступали, как язычники, оказывались христианами только по имени.

   И вот великая задача для папы — заставить этих дикарей и на деле исполнять закон Христов.

   Это трудно, можно сказать, едва исполнимо. Но Григорий Великий берёт на себя и эту обязанность. Он неутомимо пишет королям письма, объясняет им, что значит быть христианином.

   Так, одному королю он говорит:

   » Мало быть королём, королей много, надо быть христианином… А что бы превзойти других людей делами и верой, ты, государь, не переставай быть милостивым к своим подданным. Если что-нибудь тебя оскорбит, не наказывай необдуманно. Ты приобретёшь таким образом милость Царя царей, когда, ограничивая свою власть, будешь позволять себе меньше, чем мог бы позволить».

   Короли, значит, должны ограничивать свою власть, сами, без принуждений.

   Но способны ли на это короли?

   Они, как полудикие люди, способны впадать в страшный гнев и делать всё, что угодно.

   Как и что может их сдержать?

   Папа берёт под своё покровительство всех слабых. Всё равно как отшельники в лесах оберегали земледельцев от разбойников, так папы защищают тех же земледельцев от королей.

   Григорий Великий всю жизнь оставался вернейшим другом крестьян. Лишь только он слышал, что где-нибудь притесняют земледельцев, он немедленно посылал письмо, укорял, увещевал, советовал.

   Он глубоко возмущался рабством. Он говорил, что все люди родятся свободными. Бог воплотился затем, что бы люди навсегда были свободными. И высшая заслуга человека — возвращать своим ближним свободу.

   И святой папа делал это, где только мог.

   Но все тогда думали, что всякий побеждённый на войне может быть обращён в раба.

   Человек такая же собственность другого человека, как и животное или вещь, например, лошадь, меч.

   Тем и отличаются люди друг от друга: одни — победители, сильные, благородные, а другие — побеждённые, слабые и, значит, должны принадлежать сильным, быть их рабами.

   Папа и указывал, что это противно Христову учению, что на земле человек может быть только рабом греха и, являясь таковым, другими владеть не должен, что Христос одинаково для всех людей принёс евангелие.

   Трудно было Григорию всех убедить в этом. Но он старался сделать всё, что только возможно. Он повелел, что бы раб, язычник или еврей, принявшие христианство, становились свободными. Пусть церковь на свои деньги выкупит их из рабства!

   Милосерден был святой и к другим, кого могли притеснять. Он запрещал епископам крестить силой евреев. Он запрещал вообще притеснять евреев. Когда некоторые епископы стали мешать евреям собираться в синагогах, папа приказал не трогать евреев, вернуть им синагоги. Только добром и кротостью убеждал он привлекать иноверцев к Христовой вере.

   Всё это с трудом понимали другие, и трудно было папе жить и править папством с такими мыслями!

   От этого он всё сильнее и сильнее жаловался на свою участь. Ничего привлекательного не видел он в жизни. Кругом люди старались только стать богаче, сильнее, убивали, разоряли, а папа хотел мира, любви и согласия.

   На чьей же стороне была правда?

   Разумеется, на стороне папы. Он хотел лучшего для всех, а короли, разные знатные люди хотели только своей выгоды, притесняли всех, кто не мог сопротивляться.

   И вот пред нами две власти — светская и духовная. Светская — несправедлива, жестока, надменна, всякого человека ценит по силе и по происхождению, духовная — милосердна, стремится к правде, желает со всеми быть кроткой, не делает различия между знатными и худородными.

   Так стояли две власти одна против другой в начале Средних веков! И посмотрите, что происходит.

  

Глава VII.

   Вот король Лотарь II. Он женился на дочери одного графа, Теутберге. Прошло некоторое время, король вздумал жениться на другой.

   Как это сделать?

   Одно средство — прогнать жену. Но прогнать без вины неудобно, — надо, что бы сама королева перед всеми признала себя преступницей. Король призывает к себе епископов и архиепископов и приказывает им как следует подготовить королеву.

   Епископы и архиепископы боятся рассердить короля и делают всё, что ему угодно.

   Они доносят королю, что его жена призналась в разных преступлениях, в том числе, в инцесте, и сама просит отправить её в монастырь.

   Королю только этого и надо, — и невинная женщина превращается в преступницу. Король желает всюду разгласить её преступления и устраивает над ней публичный суд.

   А судьи всё те же епископы и архиепископы и разное другое духовенство.

   И здесь происходит всё, что надо королю.

   Духовные лица всеми силами запугивают королеву Страшным судом, адскими муками.

   И королева, растерянная, перепуганная, одна без защитников пред таким собранием, наговаривает на себя всякие небылицы со слов своих же судей.

   Теперь король считает себя довольным, отсылает жену в монастырь и женится на своей любовнице Вальдраде.

   Но остаётся папа.

   Он уже признанный глава епископов. Надо, что бы и он подтвердил их суд. Иначе, пожалуй, в народе будут смущаться, жалеть осуждённую королеву и осуждать самого короля.

   И вот король обращается к папе — с просьбой благословить его второй брак.

   Папа Николай — человек, во многом похожий на Григория Великого. Так же он был монахом и с большим трудом согласился стать папой. Но раз он занял папский престол, он желал быть настоящим повелителем христиан.

   И Николай умел повелевать.

   Началась борьба.

   Папа собирает собор, увещевает епископов и архиепископов решить дело по совести, не из страха пред королём.

   Но духовные лица думают по-своему, — папа далеко и у него нет военной силы и больших богатств, а король — близко и всегда может отомстить своим противникам, — и собор решает дело, как и раньше: виновата во всём королева, а прав король.

   Что делать дальше? Вся надежда на папу, — только он во всём мире может сказать слово правды.

   И он говорит.

   Николай уничтожает решение собора, лишает главных епископов епископской власти, всё собрание называет разбоем и беззаконием, заявляет, что он сомневается, можно ли называть королём человека, подобного Лотарю.

   Голос папы громом гремит над христианским миром, — и все, у кого есть хоть капля совести и христианского чувства, не могут не преклониться пред этим голосом.

   И заметьте, это единственный голос и это голос человеческой совести!

   И этот голос торжествует.

   Самым трусливым становится стыдно стоять за неправду. Даже король смиряется, освобождает свою жену, берёт её снова во дворец.

   Епископы пытаются оправдаться, но папа — неумолим. Он сравнивает пастырей Христова стада с воинами и прямо убеждает их быть достойными своего сана, неутомимо обличать преступников и тем сильнее, чем преступники выше. Пример такого преступника — самый опасный. Где сам государь попирает ногами правду, там подданные перестанут совсем уважать её.

   Перед нами настоящий богатырь христианского слова!

   И мы понимаем, почему современники так высоко ценили папу Николая, почему они сравнивали его с пророком Илиёй.

  И папа достоин этих восторгов.

  Как он понимал свой папский долг, видно из его наставлений епископам. Он писал им:

  » Смотрите, действительно ли короли и государи те, кому вы поклоняетесь. Внимательно исследуйте, хорошо ли они управляют самими собой и своим государством. Кто не умеет управлять самим собой, как же он будет управлять другими? Исследуйте, царствуют ли они по праву, иначе на них следует смотреть, как на злостных тиранов, а не как на законных королей. И мы должны сопротивляться им, если они окажутся первыми, и восставать против них, а не подчиняться. Если мы станем подчиняться им, если мы не будем восставать против них, — значит, мы будем одобрять их пороки».

  Это очень важная речь. Папа признавал себя судьёй государей и считал себя вправе даже других призывать сопротивляться неправедным государям. Это значит — ставить свою власть выше всякой власти на земле.

  Но как же иначе папы могли защищать слабых, но правых?

  Николаю пришлось бороться с королём Лотарем, а другому папе, Адриану II, — с другим государем, Карлом Лысым, французским.

  И здесь была неправда, насилие.

  Карл вздумал отнять владения у своего племянника. Почему? Просто потому только, что племянник в отсутствии, и у него нет сильного заступника, а сам он занят войной с магометанами.

  Да и кому какое дело?

  На месте короля и другие сделали бы то же самое.

  Это уже такой порядок, и французским знатным владетелям и на ум не приходит порицать короля. И не только французским, но и тем, кто живёт в землях королевского племянника.

  Только папа решается восстать.

  Он напоминает знатным господам, на чьей стороне правда и кто готовится совершить тяжкий грех.

  Папа обращается и к епископам, напоминает им, что их долг охранять правду и мир: если они молчат, когда совершается преступление, — они не пастыри, а наёмники.

  Но ещё письма папы не успели дойти, как епископы уже признали грабителя правым, признали его государем земель его племянника и объявили это дело волей Божьей.

  Тогда папа пишет самому королю грозное письмо, укоряет епископов, грозит им муками за гробом, если те не откажутся от своего нечестивого дела.

  Что же отвечают епископы?

  Ответ — необыкновенно любопытный и важный.

  Главный из епископов, архиепископ Гинкмар, прямо говорит папе:

  » Ваше святейшество, какой силой обладает понтифик здесь, на земле? Только силой молитвы. Что же можно сделать одними молитвами?

  Можно ли ими защитить государство от врагов? Можно ли ими быть сытым?

  Вы повелите прервать все сношения с преступным королём — но что же тогда произойдёт с духовенством, которое не осуществляет никакой действенной власти, кроме косвенного влияния на правителей?

  Король скажет: » Вы можете сколько угодно распевать в своих церквях, — но я у вас отниму и земли и людей, какие живут на этих землях».

  Король может многое сделать и похуже: стоит только его разгневать, — вся сила в его руках».

   Так писал епископ. И что мог возразить папа?

   Ведь, в самом деле, — нельзя проповедями и молитвами вести борьбу с королём и его слугами.

   Были времена, когда Аттила и разные германские вожди приходили в трепет пред святыми отшельниками и святыми отцами. Но и тогда этот трепет скоро проходил, и, случалось, христианский же король грабил монастыри и церкви.

   Вообще, никогда нельзя положиться на человека, вооружённого мечом и считающего свой меч своим правом. Мало ли какие желания явятся у него, — и разве он всегда станет слушаться поучений и угроз муками после смерти?

   И вот пред папами встала задача: остаться только духовными пастырями и постоянно ожидать, что их волю или признают, или отвергнут, — или приобрести такую силу, какая есть и у государей, стать самим государями, — иметь земли, людей, войско?

   Всё это было вполне ясно всякому. С людьми, уважающими больше всего силу, можно бороться только силой. Папам беспрестанно приходилось вступать в спор с государями, — значит и им требовалась сила.

   И вот папы сами становятся государями.

   Это чрезвычайно важно. Всё должно измениться в судьбе и народов, и королей, лишь только римский первосвященник захотел быть не только духовным властителем, но и светским.

   А каким он мог быть светским властителем?

   Конечно, самым высоким властителем, владыкой над всеми другими властителями. Он — первосвященник, глава церкви, глава всех верующих, — не может же он находиться сам под чьей-либо властью!

   Если ему необходимо быть государем, то он будет государем над государями, королём королей.

   Ещё древний епископ, не папа, рассуждал так:

   » Священство настолько же выше гражданской власти, насколько дух выше тела. Государь имеет власть над телом, а священник — над душами. Поэтому государь и склоняет голову пред десницей священника. Когда приходится молить Господа о милости, государь обращается к священнику, а не священник к государю. Значит, силы больше у священника, а не у государя».

   Папы могли так же рассуждать.

   Они, кроме того, жили в городе, который уже был столицей мира. Ведь Рим покорил Вселенную. Римские императоры царствовали над всеми народами.

   Кто же их заменил в Риме — вечном городе, в столице мира?

   Конечно, папы.

   И разве Рим стал от этого хуже?

   Кто посмеет это сказать? Христианский первосвященник, разумеется, не ниже языческого императора.

   А Рим властвовал над миром, когда ещё был языческим. Неужели он не достоин этой власти, став христианским?

   Это бессмыслица, и ни один истинный христианин не станет этого утверждать.

   И так папы должны быть сами императорами и, притом, не одной только какой-то страны, а всего мира.

  

Глава VIII.

   Вследствие внутренних раздоров Рим с конца IX в. переживал тяжёлую пору, во время которой папская власть переходила от одного папы к другому, смотря по тому, какая из аристократических групп оказывалась сильнее. В 877 г. папа Иоанн VIII находился даже в плену у одного светского владыки, а после своего освобождения покинул Рим и пытался созвать во Франции собор для наказания своих » угнетателей». Однако на собор в Труа явилось мало епископов, и Иоанн VIII пообещал одному провинциальному графу императорскую корону, если тот ему поможет укрепить престол апостола Петра. Но римские феодалы не допустили графа в Рим, и Иоанн стал искать » хотя бы короля» для защиты прав главы церкви. В лице Карла Швабского он нашел, казалось, такого короля, но вскоре наступило разочарование. » Мы ждали от него света, — писал Иоанн VIII, — а получили тьму». И тогда он обратился за помощью к Византии — «злейшему врагу Рима». Иоанн VIII, по словам монаха — летописца из Фульды, стал жертвой своей собственной политики: ему дали яд, а так как он сразу не подействовал, то удар молотка по черепу положил конец «бренному существованию Иоанна». То был первый в длинной веренице случай убийства в Средние века «наместника Бога на земле». Он дал толчок к еще более ожесточенной борьбе феодалов за овладение папским престолом и за господство в папском государстве.

  

   В начале X в. в Риме играла особенно большую роль знатная семья Теофилактов. Глава этой семьи занимал пост командующего военными силами государства, а также верховного комиссара Равенны. Он считался консулом и сенатором, принимал самое активное участие в выборах папы и, наконец, возвел своего близкого друга на папский престол под именем Сергия III. Сергий начал свою папскую деятельность тем, что распорядился задушить своих предшественников Льва V и Христофора, насильственно свергнутых с папского престола и брошенных на пожизненное заключение в тюрьму. Официально убийство было совершено «из жалости к обоим бывшим папам», ибо «моментальная смерть менее страшна, чем долгое, пожизненное заключение в темнице». Сам Сергий открыто жил с дочерью Теофилакта, Марозией, которая родила от него сына, ставшего впоследствии папой под именем Иоанна XI. О сожительстве Сергия с Марозией говорит не только летописец Лиутпранд, но и официальное жизнеописание пап «Liber pontificalis».

  

   Вскоре после Сергия III престол достался Иоанну X, известному и тем, что он утвердил архиепископом Реймса пятилетнего мальчика, сына могущественного графа Гуго Вермандуа. Новый папа вызвал гнев Марозии тем, что открыто жил с ее матерью Теодорой Теофилакт. Марозии, владевшей огромными землями и распоряжавшейся многими мелкими феодалами и вассалами, удалось организовать в Риме бунт, и папа Иоанн X (О правлении этого папы Маркс пишет: «Иоанн X (архиепископ Равенский) стал папой [благодаря Феодоре и ее двум дочерям — Марозии и Феодоре младшей трем девкам…]» был задушен в тюрьме после того, как на ее глазах был убит его родной брат, префект Рима. Так за короткое время были задушены трое пап.

  

   Убийство Иоанна X, сопровождавшееся шумными проявлениями «народного» возмущения по адресу убитого папы и столь же «народного» восторга по адресу смелой герцогини, еще более укрепили ее могущество в Риме и его окрестностях, и вскоре Марозия, наследница богатейшего Теофилакта и супруга сначала сполетского герцога, а затем тосканского, стала самым влиятельным лицом в курии и фактически избирала папой такого кандидата, который ей казался наиболее удобным.

  

   Именно в эти годы монах горы Соракте на ломаном латинском языке заносил на страницы своей летописи: «Власть в Риме в эту пору оказалась в женских руках, согласно пророчеству: женщины будут править Иерусалимом».

  

   И действительно, эта женщина возводила на папский престол жалких скоморохов, своих любовников, которые были на папском престоле под именами Анастасия III (911-913) и Ландона (913-914). Оба они, по существу, были лишь «временными» папами: Марозия с нетерпением ждала совершеннолетия своего сына, чтобы возвести его на папский престол. Как только она свергла в 928 г. папу Иоанна X, отправив его в тюрьму, где он вскоре умер, и быстро ликвидировав Льва VI и Стефана VIII, она осуществила свой давний замысел. Папой стал ее сын под именем Иоанна XI (931-935), имевший от роду 25 лет. Однако другой сын Марозии, Альберих, поднял в Риме бунт против матери, праздновавшей свою свадьбу с третьим мужем, итальянским королем Гуго. Гуго бежал из Рима, а Марозия вместе со своим сыном — папой Иоанном XI — была заключена в тюрьму по распоряжению Альбериха, фактически ставшего диктатором Рима. Так в тюрьме или в ссылке погибло за несколько лет четверо пап. Эти позорные страницы из истории папства способствовали появлению легенды о женщине-папе, о папессе Иоанне, будто правившей Римом около половины IX в.

  

   Взяв в руки бразды правления в качестве префекта Рима, Альберих, сын Марозии, вскоре сделался полновластным диктатором. Это был первый случай со времен образования папского государства, когда во главе его оказалось светское лицо, представлявшее интересы крупнейших землевладельцев. Казалось, что светскому господству папства наступил конец.

  

   Однако и Альберих не решался совершенно устранить папу от управления государством и создал своеобразное двоевластие, когда за папой были оставлены формальные права, а фактическая власть принадлежала ему, получившему титул «сенатора, патриция и государя всех римлян». Монеты, выпускавшиеся в это время, имели изображения обоих правителей — как Альбериха, так и папы Льва VII. Точно так же законы и распоряжения исходили в Риме от имени обоих соправителей.

  

   Как диктатор, Альберих не допускал папских выборов, и сменившиеся при нем четверо пап совершенно открыто назначались им. Он намеревался передать своему сыну управление папским государством так, чтобы сын был одновременно и папой и императором. Он даже назвал его символическим именем Октавиана в честь первого римского императора Августа, чье дело должен был восстановить и продолжить сын Альбериха. Незадолго до своей смерти в 954 г. Альберих заставил римскую аристократию дать клятву, что при ближайших выборах папы они будут голосовать за Октавиана, и заявил, что светскую верховную власть он передает ему по праву наследства. Таким образом, в 18 лет Октавиан стал «властителем и сенатором всех римлян», а через полгода сделался папой Иоанном XII.

  

   Внук развратной Марозии был столь же порочен, как и его бабка. Летописцы подробно рассказывают, как Октавиан (или Иоанн XII) превратил Латеранский дворец в публичный дом, как прятались от него добродетельные женщины, сколько он имел замужних любовниц, какие он устраивал оргии, как он пил за здоровье сатаны, во славу Венеры, как он в конюшне рукоположил своего любимца в епископский сан, сколько им было продано священнических должностей и т. д. Но не в отвращении, которое Иоанн XII внушал к себе, крылась опасность для существования папства. Материальную базу курии подрывали, угрожая основам папского государства, чрезвычайные притязания земельной аристократии, избавившейся после смерти Альбериха от его террора. Крупные представители итальянской знати и духовенства постепенно становились независимыми от папы, и епископы при помощи своих вассалов захватывали области и города, соперничая со светскими магнатами.

  

   Снова обнаружилось, что папское государство не может существовать без королевской или императорской опеки, без сильной руки, карающей децентралистские тенденции внутри государства.

  

   Иоанн XII вынужден был искать светского покровительства. С ослаблением Франции (западной части бывшей Франкской империи) спасителя папского престола можно было искать лишь в Германии, где феодальные порядки не развились еще в такой степени.

  

   В стремлении найти «сильного покровителя» папа Иоанн XII обратился к германскому королю Оттону I. Политика Оттона, щедро раздававшего богатые земли церкви в противовес светскому крупному землевладению, казалась Иоанну XII гарантией бескорыстной готовности короля стать на сторону папства против римской аристократии, подрывавшей единство и без того рыхлого государства. В 960 г. папа Иоанн XII обратился за помощью к Оттону I против римских аристократов. Оттон с большим войском вступил в Рим после того, как навел страх на всю Северную Италию. В Риме 2 февраля 962 г. он был торжественно коронован Иоанном XII в качестве «императора Августа». Сам папа и римская знать принесли новому императору присягу верности на гробе св. Петра и поклялись, что никогда не будут поддерживать врагов императора. Эти события и положили начало тому государству, которое в дальнейшем стало называться «Священной Римской империей». Создание этой империи казалось торжеством идеи прочного союза алтаря и трона. Император должен был защищать «светским» мечом права и власть папы, а папа с «духовным» мечом должен был стоять на страже интересов императора и его могущества.

   Самый факт обращения Иоанна XII за помощью поставил его в подчиненное к императору положение, тем более что Оттон получил не только императорскую корону, но и право контроля над избранием папы. С другой стороны, император гарантировал папе неприкосновенность папского государства и даже несколько расширил его территорию. Однако пребывание императора с большим войском в Италии не могло быть продолжительным, и Оттон вернулся в Германию, закрепив свое положение в Италии раздачей многих привилегий, земель и даже городов отдельным епископам, т. е. действуя в Италии так же, как и в Германии, где он подрывал силу феодалов путем поддержки соперничавших с ними духовных магнатов. В этом и заключался смысл так называемых оттоновских привилегий: духовные магнаты, главным образом епископы, получая из рук императора землю, должны были его поддерживать против притязаний папства. Тем самым наносился сильный удар папской централизации, на страже которой должен был, по расчетам Иоанна XII, стоять Оттон. Между тем результаты мероприятий нового императора были совсем другие. Благодаря значительным земельным приобретениям, полученным от Оттона, многие епископы почувствовали под собой более твердую почву. Отныне помимо светских магнатов все более стали откалываться от папства и духовные. Политика Оттона приносила свои плоды: в его интересы отнюдь не входило чрезмерное усиление папской власти. Оттон получил корону, укрепил авторитет папы, поскольку такой авторитет придавал блеск императорской короне, но и «самый авторитетный» папа должен быть лишь орудием в руках Оттона. Подобным орудием же папа неизбежно становился тогда, когда у себя в государстве он сталкивался с враждебными элементами, рвавшими на части папское государство и не желавшими подчиняться никакой власти. Поняв политику Оттона I, Иоанн изменил присяге императору, вступил в переговоры с врагами Оттона и стал подстрекать венгров, византийцев и даже сарацин напасть на Германию. Оттон снова явился в Рим.

  

   Между его войском и наемными отрядами, которыми командовал сам папа, произошел бой, во время которого Иоанн XII бежал и скрылся за пределами папского государства. Император потребовал от папских избирателей принесения присяги, что отныне они никого не будут выбирать в папы без согласия и указания императора или его сына, и созвал в Риме собор для низложения Иоанна XII. Папа был обвинен в нарушении клятвы, убийстве, святотатстве и кровосмесительстве. Собор под председательством Оттона I подтвердил обвинения, низложил Иоанна и по указанию императора избрал папой Льва VIII, которого по указанию императора в течение одного дня превратили из светского человека в представителя высшего духовного звания: за восемь часов императорский рыцарь прошел всю сложную иерархическую лестницу, оставаясь по нескольку минут в звании низшего и среднего священства, дойдя к концу этой головокружительной «карьеры» до сана епископа.

  

   Однако с уходом Оттона магнаты, стремившиеся к «полной» независимости и видевшие во вмешательстве императора в «избирательную процедуру» удар этой независимости, подняли бунт. Иоанн снова вернулся и прогнал Льва VIII, бежавшего к императору и оставившего в руках Иоанна XII своих приближенных.

  

   Вторичный понтификат Иоанна начался открытием нового собора, в котором участвовали почти те же епископы, которые за три месяца до того низложили Иоанна XII, а теперь снова его признали достойным папского звания. Второе папство Иоанна XII было крайне непродолжительно: он успел лишь зверски расправиться с епископами, которые пригласили короля Оттона I в Рим, низложил «проходимца» Льва VIII, не приехавшего на собор и угрожавшего участвовавшим в нем епископам различными наказаниями. В ответ на это был организован заговор против Иоанна XII. Его постигла смерть в объятиях любовницы. По мнению летописца Лиутпранда, в смерти папы повинен был… дьявол.

  

   В дальнейшем бунты против назначаемых императором пап подавлялись путем самых кровавых репрессий. В Риме господствовали «саксонцы», т. е. германские императоры, сажавшие на папский престол своих ставленников. Так завершилось обмирщение церкви: руками светских людей, на основе светской инвеституры строилась церковь, начиная с ее «головы» и кончая ее «членами». Духовенство, получавшее инвеституру от земельных магнатов, не только способствовало укреплению могущества феодальной знати, но и придавало эксплуатации широких народных масс господствующим землевладельческим классом ту религиозно-нравственную санкцию, которая должна была как бы увековечить и «обожествить» изобретённую ей систему собственной защиты. Являясь вполне земным учреждением, церковь всё более проникалась мирским духом, принимала активное участие в деле закрепощения крестьянства и представляла собой важнейшую опору дворянства.

  

Глава IX.

   История Средних веков не знает эпопеи более величественной, чем походы, предпринятые для отвоевания Святой земли. Народы Азии и Европы, вооруженные друг против друга, две религии, сражаясь оспаривающие мировое господство, Запад, разбуженный мусульманами и вдруг обрушившийся на Восток, — какое зрелище! Люди, забыв о частных интересах, видят одну лишь землю, один лишь город, манящий Великой Святыней, и готовы путь свой к нему омыть кровью и усыпать развалинами. В этом грандиозном порыве высокие добродетели смешались с низменнейшими пороками. Воины Христовы презрели и голод, и непогоду, и козни врагов; ни смертельные опасности, ни внутренние противоречия поначалу не сломили их твердости и терпения, и цель, казалось, была достигнута. Но дух раздора, соблазны роскоши и восточные нравы, непрерывно снижая мужество защитников Креста, в конце концов, заставили их забыть предмет священной войны. Царство Иерусалимское, руины которого они с такой яростью долго оспаривали, превращается в фикцию. Вооружившиеся ради наследия Иисуса Христа, крестоносцы прельщаются богатствами Византии и разграбляют столицу православного мира. С той поры Крестовые походы радикально меняют характер. Лишь малое количество христиан продолжает отдавать кровь за Святую землю, основная же масса государей и рыцарей внимает только голосу алчности и честолюбия. Этому содействуют и римские первосвященники, гася прежний пыл крестоносцев и направляя их против христиан и своих личных врагов. Святое дело превращается в междоусобия, в которых равно поруганы и вера, и человечество. В ходе всех этих дрязг высокий энтузиазм постепенно угасает, и все запоздалые попытки снова его разжечь оказываются безрезультатными.

   Нас спросят, в чем же смысл Крестовых походов и была ли эти вековая борьба справедливой? Здесь все обстоит непросто. Крестовые походы вдохновлялись духом веры и воинственностью, равно характерных для средневекового человека. Бешеная алчность и набожная горячность были двумя господствующими страстями, которые постоянно подкрепляли одна другую. Соединившись, они открыли священную войну и вознесли в высочайшую степень мужество, твердость и героизм. Некоторые писатели видели в Крестовых походах лишь жалкие порывы, не давшие ничего дальнейшим столетиям; другие, напротив, утверждали, что именно этим походам мы обязаны всем благам современной цивилизации. И то и другое весьма спорно. Не думаем, чтобы священные войны Средневековья произвели все зло или все добро им приписываемые; нельзя не согласиться, что они были источником слез для поколений, которые их видели или приняли в них участие; но подобно бедам и бурям обычной жизни, которые делают человека лучшим и часто способствуют успехам его разума, они закалили опыт народов и, пошатнув общество, создали ему в конечном итоге большую устойчивость. Эта оценка представляется нам наиболее беспристрастной и вместе с тем весьма обнадёживающей для настоящего времени. Наше поколение, над которым пронеслось столько страстей и бурь, которое претерпело столько бедствий, не может не порадоваться, что Провидение иной раз использует великие перевороты, чтобы вразумить людей и утвердить в будущем их благоразумие и благосостояние

   Необходимость Крестовых походов была объявлена папой Урбаном после окончания Клермонского собора в марте 1095 г. Он определил одну из причин крестовых походов: европейская земля не в состоянии прокормить людей, поэтому для сохранения христианского населения необходимо завоевание богатых земель на Востоке. Более важной причиной явилась недопустимость хранения святынь христианства, прежде всего Гроба Господня, руками неверных. Было принято решение о выступлении Христова воинства в поход 15 августа 1096 г.

  

   Вдохновленные призывами папы, многотысячные толпы простого народа не стали дожидаться установленного срока и устремились в поход. До Константинополя дошли жалкие остатки всего ополчения. Основная масса пилигримов погибла в пути от лишений и эпидемий. Неверные без особых усилий расправились с оставшимися. В назначенное время в поход вышло основное войско, и к весне 1097 г. оно оказалось в Малой Азии. Военное преимущество крестоносцев, которым противостояли разобщенные войска сарацин, было очевидным. Крестоносцы захватывали города и организовывали государства крестоносцев. Туземное население попало в зависимость от пришедших их Европы знатных христиан.

   И в эту эпоху как раз и появляется личность, ради которой мы и принялись за наше повествование — французский король Людовик IX, прозванный Святым.

  

Глава X.

   Людовик IX (1214-1270) был выдающимся королём. Во-первых, ему удалось достаточно далеко продвинуться в деле централизации французского государства, добиться, чтобы владетельные графы более-менее подчинялись своему сюзерену. Причём успехов король достиг не силой оружия. Достаточно часто между французскими аристократами возникали ссоры, перераставшие в небольшие (а иногда и большие) войны. Людовик всеми силами старался буйных графов помирить, найти какие-то компромиссные варианты. И этим заработал авторитет — все привыкли, что верховный арбитр в любом споре — король. Во-вторых, Людовик IX активно боролся с коррупцией. Полностью её искоренить невозможно — это почти единственное, чему нас учит история — но заметные успехи достигнуты были. Следствие обуздания коррупции — криминальному элементу стало во Франции не особенно уютно. Удивительно, но драконовские меры при этом не применялись, даже наоборот, было установлено, что человека нельзя казнить или вообще наказывать иначе, чем по приговору суда. Это не было чем-то революционным или вообще новым, но всё-таки заставляло людей в какой-то степени уважать закон.

   В-третьих, Людовик Святой много сделал для церкви — и пожертвования, и строительство. Правда, все его благодеяния — именно для французской церкви, среди прелатов которой постепенно рос авторитет короля, а авторитет папы, соответственно, уменьшался. При этом римские понтифики не сильно обиделись — в 1297 году они признали Людовика Святым. Несомненно, Людовик был глубоко верующим человеком. Ни в коем случае не будучи упрямым фанатиком, он искренне пытался разобраться в сложных религиозных вопросах, причём, в основном, аналитическим методом. Некоторые из привычек короля Людовика сильно удивляли его современников, впрочем, и нам они покажутся странными. Несколько зарисовок, сделанных близким королю человеком. Представьте себе — гордый средневековый аристократ, доблестный рыцарь. И такой вопрос:

   » Любезный Жуанвиль, вы на этой неделе мыли ноги беднякам»?

   Вполне вероятно, что если бы вопрос задал кто-нибудь другой, то, в зависимости от происхождения, он немедленно был бы вызван на поединок или получил бы мечом плашмя. Но спрашивал король. Так что обошлось без увечий, хотя чувств своих мессир Жан удержать не смог. Людовик провёл с ним наставительную беседу по поводу того, что если Христос этим делом не брезговал, то и каждый достойный христианин должен к такому действу приучиться.

   Существовал ещё один, менее экзотический и более существенный способ помощи беднякам. В зале королевского дворца практически ежедневно происходили бесплатные обеды. Людовик и тут не мог удержаться — лично резал хлеб и раздавал напитки, как будто некому было этим заняться. В те времена было только три напитка — вино, пиво, вода. Два последних уважающим себя сеньорам потреблять было неуместно. Тем не менее король пенял де Жуанвилю за то, что он пьёт вино неразбавленным. Жуанвиль пытался оправдаться тем, что никогда не напивается в хлам. Людовик пророчил, что к старости организм ослабеет, а привычка останется, и славный рыцарь сопьётся. Кстати, мессир Жан дожил до 93 лет и не спился, не то прислушался к советам наставника, не то особенно крепок оказался. Одевался Людовик очень скромно. После возвращения из-за моря Жуанвиль ни разу не видел на короле горностаевого меха, золочёных шпор и вообще цветной одежды. О каких-то украшениях и речи не было. Людовик говорил, что деньгам можно найти лучшее применение. В то же время он снисходительно относился к нарядам молодых аристократов, только замечал наставительно насчёт того, что прилично человеку молодому и что зрелому. Резко отрицательно Людовик Святой относился к сквернословию. За это можно было сильно поплатиться — до смертной казни дело не доходило, но прижечь губы богохульнику королевские палачи могли. Во время похода каждый раз, покидая свою палатку, Людовик ложился крестом на землю, осеняя себя крестным знамением. Когда было решено укрепить замок Яффу, король лично таскал носилки с землёй для валов. Сарацинам удалось на короткое время захватить город Сайду, они там устроили страшную резню. Когда город был освобождён, король активно участвовал в переноске и захоронении полуразложившихся трупов и даже нос не зажимал при этом, как некоторые. Это всё одна сторона медали. Две свои главные военные кампании — Седьмой и Восьмой крестовые походы — Людовик с треском провалил. Зато благих намерений и рыцарской доблести было выше крыши, оно как-то и запомнилось, а стратегические и тактические просчёты никому анализировать особо не хотелось. Высадка крестоносцев на египетском побережье. Король Людовик, в полном доспехе, со щитом на шее, прыгает в море, вода доходит до подмышек. Выбирается на берег, видит в отдалении людей.

   » Кто это такие»?

   » Сарацины, войско противника».

   » С нами Бог»! — произнёс король и чуть ли не бросился в атаку в одиночку, еле удержали. Достойное, однако, поведение для главнокомандующего. Монгольский хан прислал послов с предложением союза. Вместо того чтобы использовать (хотя бы попробовать) ситуацию в стратегических целях, Людовик отправляет к хану практически не послов, а миссионеров. Спасение монгольских душ важнее помощи собственной армии. Гарнизон обороняет сторожевую башню. Сарацины обстреливают её греческим огнём. После каждого залпа король присылает камергера справиться, всё ли в порядке. Выглядит издевательством. Однажды Людовик призвал Жана де Жуанвиля и дал ему поручение. Задание было настолько опасным, что даже у этого, несомненно, храброго рыцаря сердце ёкнуло. Нужно было сопровождать королеву с детьми из Сайды (Сидона) в Сур (Тир). Жуанвиль вполне сознаёт, какому риску подвергался маленький конвой, встреча с большим отрядом враждебно настроенных сарацин была более чем вероятна. Слава богу, пронесло. Тем более странно, что через некоторое время этим же путём двинулись основные силы христианской армии. Теперь — зарисовка из докрестоносного ещё периода. Бланка Кастильская запрещала своему тридцатилетнему сыну, повелителю великой державы, встречаться с его собственной супругой. Она понимала, конечно, что династию нужно продолжать, поэтому запрет не был тотальным, но сверх необходимого — ни-ни. Король Людовик тайно встречался с королевой Маргаритой на лестнице, а слуги стояли на страже, чтобы своевременно предупредить о появлении королевы-матери. В этом случае король и королева тихонько разбегались по своим покоям. Восьмой крестовый поход числится в списке последним. Нельзя сказать, чтобы христианские государи после этого вовсе не воевали с сарацинами, но таких крупных мероприятий больше не было. 14 июля 1270 года крестоносцы высадились в Тунисе, а 25 августа Людовик IX умер. Моровая язва охватила христианскую армию почти мгновенно. Несколько позже в Тунис прибыл младший брат Людовика Карл Анжуйский. Ему удалось добиться кое-каких уступок от тамошнего правителя, но стратегические цели похода пришлось забыть. В 1295 году Жуанвиль был ещё жив и бодр. Папа римский Бонифаций VIII учредил комиссию для сбора сведений о деяниях короля Людовика IX, а в 1297 году окончательно признал его святым.

   Вот таким был этот удивительный человек! Когда время его правления закончилось, народ и знать долго ещё хранили память о нём. Наш рассказ подошёл к концу, мы рассказали здесь всё, что могли. Так пусть же это поможет следующим королям соизмерять свои желания с внутренними возможностями своих подданных и войти в историю добрым правителем.

  

   1903 г.

  

—————————————————————————

   Источник текста: журнал » Юный читатель», No 11, 1903 г. 177 стр. По экземпляру из МИГХ ( Музея истории города Хабаровска).