Bibra > Произведения > Все > На пожаре

На пожаре

Автор: Лейкин Николай Александрович

Скачать

Н. А. ЛЕЙКИНЪ

НЕУНЫВАЮЩІЕ РОССІЯНЕ

РАЗСКАЗЫ И КАРТИНКИ СЪ НАТУРЫ

С.-ПЕТЕРБУРГЪ
Типографія д-ра М. А. Хана, Поварской пер., д. No 2
1879

  

На пожарѣ.

   Въ одномъ изъ отдаленныхъ кварталовъ Петербурга горитъ деревянный домъ. На пуступорожее мѣсто, находящееся близь пожара, выносятъ мебель, разный домашній скарбъ, выводятъ коровъ, лошадей. Тутъ-же столпился народъ и смотритъ. Народъ самый разношерстный: не то мѣщанинъ, не то купецъ въ халатѣ, опоясанномъ желтымъ фуляромъ, и въ опоркахъ на босу ногу, кучеръ въ поддевкѣ, мастеровой въ передникѣ и съ ремешкомъ на головѣ, плотникъ-костромичъ съ топоромъ за поясомъ, молодой человѣкъ въ соломенной шляпѣ и съ дѣвушкой подъ руку, горничная въ платочкѣ, солдатъ, баба въ сарафанѣ. Вдали виднѣются пожарные, бочки съ водой, мелькаетъ кепи полицейскаго офицера. Въ народѣ идутъ толки, разговоры.

   — Отчего загорѣлось? не слыхать? спрашиваетъ кучера соломенная шляпа.

   — Отъ огня.

   — Дуракъ! невѣжа! Ты будь учтивѣе, коли тебя спрашиваютъ. Отъ огня!

   — А то отъ чего-же? Отъ воды загорѣться не можетъ.

   — Самоваръ, надо полагать, ставили, либо трубку курили на сѣновалѣ, вмѣшивается въ разговоръ купецъ въ халатѣ.— Теперича кучеръ, нѣшто онъ что чувствуетъ? Нашелъ на землѣ карту, сейчасъ это свернулъ изъ нея папироску и на сѣновалъ… Иной хмѣльной. Много эти кучера домовъ жгутъ и несчастіевъ творятъ!

   — Кучера хмѣльные жгутъ, а вотъ купцы такъ трезвые, откликается кучеръ.— Застраховалъ ловко лавочку, вывезъ товаръ, подлилъ керосину да и жгетъ.

   — Ты, любезный, говорить говори, да не заговаривайся!

   — И ты языкъ то прикуси! Думаешь, что брюхо-то отростилъ, такъ и правъ? Видали мы виды-то!

   — Бываетъ иногда тоже принципъ самовозгаранія, говоритъ молодой человѣкъ въ соломенной шляпѣ.— Недавно вотъ писали въ газетахъ, что мыши начали коробку спичекъ глодать и какъ до фосфорныхъ головокъ зубами дотронулись, сейчасъ и вспыхнуло. Вы у Тиндаля помните? обращается онъ къ купцу.

   — Нѣтъ, не помнимъ такого.

   — Физику его помните?

   — Нѣтъ-съ и физику его не помнимъ. Конечно, покажись онъ теперича, то можетъ по физикѣ-то евоной и признаемъ. Много вѣдь всякаго народа видѣли. Онъ купецъ, что-ли?

   — Нѣтъ, профессоръ и извѣстный изслѣдователь.

   — Избави Богъ, сударь, съ слѣдователями-то быть знакому. Мы беззаконіевъ на своемъ вѣку не дѣлали.

   — Смотри, смотри, какимъ столбомъ пламя-то выкинуло! восклицаетъ мастеровой.— И на концѣ какъ-бы стрѣла!..

   — Икона надо полагать, горитъ, поясняетъ купецъ.— Икона какъ загорится, сейчасъ огненный столбъ къ небу вопіетъ. Великій грѣхъ человѣку, коли ежели онъ свою икону съ пожара не вытащитъ.

   — А что? спрашиваетъ баба въ сарафанѣ.

   — На годъ въ анафемы проклятыя угодитъ. И ужъ тогда молись не молись, а молитва твоя не дѣйствительна будетъ.

   — Ахъ, Господи! Мать Пресвятая Богородица! Ну, а ежели молебны служить?

   — Чужая молитва помогаетъ, это точно.

   — У насъ племянникъ нашъ въ нашемъ мѣстѣ три года въ анафемахъ-то жилъ, разсказываетъ мастеровой.— Вдругъ исчезъ. Ну, такъ и думали, что утонулъ, либо убили. Пришолъ потомъ худой, блѣдный. Спрашиваемъ: гдѣ былъ? Я, говоритъ, подъ скрытіемъ въ анафемахъ находился. Разсказывалъ про житье свое. Харчи, говоритъ, очень плохіе, бань нѣтъ, а работа такая, чтобъ воду на гору таскать и ни воскресенья, ни праздника не полагается. Водки въ волю, но водка сухая такая и пить ее невозможно.

   — Мели Емеля, твоя недѣля! машетъ рукой купецъ.

   — Не вѣришь? Поди справься у племянника. Онъ теперь у Берда на заводѣ въ кузнецахъ. Удивительно, какіе вы купцы невѣроятные! Ничему не вѣрите.

   — Вотъ еще пожарные пріѣхали. Ну, теперь шабашъ! Зальютъ, говоритъ плотникъ.— Вотъ тоже ихняя жизнь-то! Служи, служи, а все кавалеріи никакой…

   — Напрасно такъ полагаешь, землякъ, откликается мастеровой.— Теперича они совсѣмъ какъ-бы войско изъ себя составъ имѣютъ. У нихъ и медали за храбрость и даже музыканты есть, все равно какъ гвардія. Какъ большой пожаръ — сейчасъ и музыканты играютъ. Только надо безпремѣнно, чтобъ пятнадцать домовъ сгорѣло, а на простой пожаръ они и не ѣздятъ.

   — Музыканты? ой, врешь? сомнѣвается плотникъ.

   — Спроси господина купца. Вотъ онъ живой передъ тобой стоитъ. Душой не покривитъ.

   — Зачѣмъ кривить. Это дѣйствительно, это точно, подтверждаетъ купецъ.— Только у этихъ самыхъ музыкантовъ замѣсто трубъ пожарныя кишки. Въ нихъ они и дудютъ. И что угодно выходитъ. Всякая Травіата выходитъ.

   — А барабаны есть?

   — Нѣтъ. Взамѣсто барабановъ бочки пустыя, потомъ колокольчики.

   — Чудно! дивится плотникъ.— Зачѣмъ-же имъ эти музыканты?

   — А чтобъ во время большаго пожара народъ въ отчаянность приводить. Играетъ музыка, такъ они свирѣпость въ себѣ чувствуютъ: по лѣстницамъ лѣзутъ, стеклы бьютъ, все что ни попадя по дорогѣ разворачиваютъ — одно слово вопль смертельный!

   — Не слыхалъ, не слыхалъ. И пѣсенники есть?

   — Есть и пѣсенники. А оркестромъ этимъ самымъ командуетъ брантмейстеръ. Палкой взмахнетъ, «полундра» крикнетъ, ну и начнутъ играть.

   — Какъ крикнетъ-то?

   — Полундра. Это такое пожарное слово, все равно что наши уру кричатъ. Эво, вонъ второй домъ занимается, огненные языки крышу начали лизать, указываетъ рукой купецъ.— Надо-бы воды сходить покачать, да сапоги надѣвать лѣнь, а въ опоркахъ-то оно неудобно.— Бѣги-ко землякъ, помоги пожарнымъ, тамъ народу-то мало, обращается онъ къ плотнику.

   — Промнись самъ, не великъ баринъ!

   — Говорю тебѣ, я въ опоркахъ, а ты въ сапогахъ. Вспомни Бога-то.

   — Мы Бога помнимъ чудесно, а только изъ-за этого самаго пожара въ части разъ ночевали. Будетъ съ насъ.

   На двухъ узлахъ сидитъ старуха и планетъ. Въ рукахъ у нея кофейникъ и сѣрый котъ. Къ ней подходитъ молодой человѣкъ въ соломенной шляпѣ.

   — Погорѣли, бабушка? спрашиваетъ онъ.

   — Охъ, погорѣли! Охъ, согрѣшили противъ Матушки Неопалимой купины! всхлипываетъ старуха.— Прогнѣвали Царицу Небесную. Самъ только енотовую шубу сшилъ, сама салопъ на лисьихъ хребтахъ. Думали лѣтомъ-то мѣха дешевле.

   — Вы хозяйка этого дома будете?

   — Нѣтъ я теща. Два самовара, шугай на зайцахъ…

   — Когда-же и отчего загорѣлось-то?

   — Охъ, Божіе попущеніе! Пришелъ самъ изъ бани: «кваску-бы, говоритъ, испить». Пошла это я въ погребъ, глядь, а ужъ у насъ зады горятъ. Мы за скотомъ, а тутъ и домъ занялся. Шугай совсѣмъ былъ новый, на Прасковею пятницу сшила.

   — Отъ молоньи ежели-бы загорѣлось, такъ тутъ мудрости никакой нѣтъ, только чтобъ парнымъ молокомъ тушить, замѣчаетъ кто-то.— Двѣ кринки вылилъ парного молока, ну и конецъ пожару.

   Кучеръ подходитъ къ горничной и тыкаетъ ее пальцемъ подъ мышку. Та вскрикиваетъ.

   — Эти всѣ пожары отъ вашей пылкости происходятъ, говоритъ онъ.— Ужъ очень въ васъ скоропалительность велика. Ей и поджигаете.

   — Зачѣмъ-же такой сюжетъ на насъ придумываете? жеманится та.— Скорѣй же пожары отъ мущиновъ, такъ-какъ они завсегда съ трубкой при себѣ.

   — Мы съ трубкой, но и вы при себѣ завсегда сибирь имѣете — кофейникъ.

   — Кофейникъ точно что при насъ, но онъ съ сыростью и имъ даже тушить пожаръ возможно.

   — Это точно, но сырость вы всегда на лучинахъ разогрѣваете. Развела таганъ, съ воздахторомъ разговорилась, про таганъ забыла — вотъ и пожаръ.

   — А вы зачѣмъ своимъ коварствомъ нашъ покой смущаете?

   — А затѣмъ, чтобъ ваша сестра не попортилась, ну, мы ее и перетряхаемъ.

   — Ахъ, какія низкія слова про наши чувства!

   Купецъ подходитъ къ кучеру и трогаетъ его за плечо.

   — Чѣмъ-бы лясы-то съ женскимъ сословіемъ точить, шелъ-бы, любезный, воду качать, говоритъ онъ.— Тамъ несчастіе, а ты бобы разводишь.

   Кучеръ скашиваетъ на купца глаза.

   — Промнись самъ. Прогуляй жиръ-то! Не великъ баринъ, отчеканиваетъ онъ.

   — Я бы и пошелъ, потому пожаръ для меня первое удовольствіе, а видишь я въ опоркахъ и въ халатѣ. Ну, вдругъ въ часть возмутъ? Какъ я въ эдакомъ видѣ? Ты все-таки въ сапогахъ.

   — А тебѣ вѣрно въ мундирѣ въ части-то сидѣть хочется?

   — Дуракъ!

   — Отъ дурака слышу.

   Надъ столбами дыма носятся голуби.

   — Турмана это, замѣчаетъ кто-то.— Тутъ купеческій сынъ одинъ жилъ и турмановъ держалъ. Спервоначалу все въ пѣсенники поступить хотѣлъ, а потомъ голубями занялся.

   — Это монахъ то, что-ли? слышится вопросъ.

   — Нѣтъ, онъ не монахъ, а только послушникъ былъ. Ушелъ въ актеры съ пьяныхъ глазъ, ну, а какъ отрезвился и поѣхалъ на Валаамъ себя святить. На него затменіе въ пьяномъ образѣ находитъ. Онъ и въ шарѣ разъ летѣть хотѣлъ.

   — Когда я на Петербургской жилъ, такъ у насъ одинъ чиновникъ жену свою за пару голубей пріятелю отдалъ. Вотъ что значитъ охота-то! Пятьдесятъ рублей за птицъ давалъ, не беретъ, ну, онъ жену.

   — Охота — бѣда! У нашего хозяина дядя мѣняла, такъ тотъ удивительное пристрастіе къ пѣтухамъ чувствуетъ, чтобы драку промежь нихъ заводить… Лѣтось налетѣлъ на него пѣтухъ да глазъ и выклюнулъ. Чтожь ты думаешь? Еще въ большую ярость къ пѣтухамъ насчетъ этой самой охоты пришелъ.

   Къ мастеровому съ ремешкомъ подходитъ купецъ.

   — Что галокъ-то, землякъ, на небѣ зря считаешь говоритъ онъ.— Смотри, какъ занялось все. Вѣтеръ, головешки летятъ. Вѣдь эдакъ, пожалуй, и цѣлой улицѣ не устоять. Все пожаръ слизнетъ. Шелъ-бы помогать, воду покачалъ-бы.

   — А ты самъ покажи спервоначалу дорогу, тогда и мы пойдемъ, возражаетъ мастеровой.— Или бороду спалить боишься?

   — Бороду! Что мнѣ борода? Мнѣ не сподручно, видишь я въ опоркахъ, а ты все таки въ сапогахъ. Вѣдь тутъ и для души спасенье.

   — Спасай свою душу, а нашу не замай!

   — Мы и спасаемъ. За нашу душу въ трехъ монастыряхъ молятся.

   — А за нашу, можетъ, въ десяти. Вишь какой совѣтчикъ выискался! Ты вотъ покупателя надулъ, ну и сытъ, а мы штучники, поштучно работу работаемъ. У насъ кажиный часъ на счету и въ разсчетѣ, а возьмутъ въ часть съ пожара, ну, и пропалъ день до утра.

   Отъ горѣвшаго дома бѣжитъ баба. Въ рукахъ у нея чижъ въ клѣткѣ и образъ.

   — Охъ, родимые! Не могу, не могу! бормочетъ она, запыхавшись.— Совсѣмъ все прахомъ пойдетъ! Видно прогнѣвили Господа Бога! Охъ!

   — Дѣти что-ли тамъ остались? пристаютъ къ ней.

   — Охъ, не могу! Не могу! Видно великій грѣшникъ среди насъ поселился! Владычица, чтожь это такое?

   — Да въ чемъ дѣло то? Мужа, что-ли убило?

   — Охъ, нѣтъ, охъ, нѣтъ! Перекинуло черезъ улицу и кабакъ загорѣлся… Теперь всей улицѣ конецъ!

   — Кабакъ?! въ одинъ голосъ вскрикиваютъ и кучеръ, и мастеровой, и плотникъ.

   — Онъ самый, онъ самый. Народъ нахлынулъ со всѣхъ сторонъ, тащитъ и косушками, тащитъ и восьмушками и полуштофами. Охъ, не могу!

   Баба въ изнеможеніи опускается на землю. Мастеровой, кучеръ и плотникъ бѣгутъ по направленію къ пожару.