Bibra > Произведения > Все > Ностальгия

Ностальгия

Автор: Тэффи

Скачать

  

Н. А. Тэффи

  

Ностальгия

  

   Тэффи Н. А. Собрание сочинений. Том 3: «Городок».

   М., Лаком, 1998.

  

Пыль Москвы на ленте старой шляпы
Я как символ свято берегу…
Лоло

   Вчера друг мой был какой-то тихий, все думал о чем-то, а потом усмехнулся и сказал:

   — Боюсь, что к довершению всего у меня еще начнется ностальгия.

   Я знаю, что значит, когда люди, смеясь, говорят о большом горе. Это значит, что они плачут.

   Не надо бояться. То, чего вы боитесь, уже пришло.

   Я видела признаки этой болезни и вижу их все чаше и чаще.

   Приезжают наши беженцы, изможденные, почерневшие от голода и страха, отъедаются, успокаиваются, осматриваются, как бы наладить новую жизнь, и вдруг гаснут.

   Тускнеют глаза, опускаются вялые руки и вянет душа — душа, обращенная на восток.

   Ни во что не верим, ничего не ждем, ничего не хотим. Умерли.

   Боялись смерти большевистской — и умерли смертью здесь.

   Вот мы — смертью смерть поправшие.

   Думаем только о том, что теперь там. Интересуемся только тем, что приходит оттуда.

   А ведь здесь столько дела. Спасаться нужно и спасать других. Но так мало осталось и воли, и силы…

  

* * *

  

   — Скажите, ведь леса-то все-таки остались? Ведь не могли же они леса вырубить: и некому, и нечем.

   Остались леса. И трава, зеленая-зеленая, русская.

   Конечно, и здесь есть трава. И очень даже хорошая. Но ведь это ихняя e’herbe {Трава (фр.).}, a не наша травка-муравка.

   И деревья у них, может быть, очень даже хороши, да чужие, по-русски не понимают.

   У нас каждая баба знает — если горе большое и надо попричитать — иди в лес, обними березоньку, крепко, двумя руками, грудью прижмись, и качайся вместе с нею, и голоси голосом; словами, слезами изойди вся вместе с нею, с белою, со своею, с русской березонькой!

   А попробуйте здесь.

   — Allons au Bois de Boulogne embrasser le bouleau! {Пойдемте в Булонский лес обнять березу! (фр.).} Переведите русскую душу на французский язык… Что?

   Веселее стало?

   Помню, в начале революции, когда стали приезжать наши эмигранты, один из будущих большевиков, давно не бывший в России, долго смотрел на маленькую пригородную речонку, как бежит она, перепрыгивая с камушка на камушек, струйками играет, простая, бедная и веселая. Смотрел он, и вдруг лицо у него стало глупое и счастливое:

   — Наша речка русская!

   Ффью! Вот тебе и третий интернационал!

   Как тепло!

   Ведь, пожалуй, скоро и там сирень зацветет…

  

* * *

  

   У знакомых старая нянька. Из Москвы вывезена.

   Плавна, самая настоящая — толстая, сердитая, новых порядков не любит, старые блюдет, умеет ватрушку печь и весь дом в страхе держит.

   Вечером, когда дети улягутся и уснут, идет нянька на кухню.

   Там француженка кухарка готовит поздний французский обед.

   — Asseyez-vous! {Садитесь (фр.).} — подставляет она табуретку.

   Нянька не садится.

   — Не к чему, ноги еще, слава Богу, держат.

   Стоит у двери, смотрит строго.

   — А вот скажи ты мне, отчего у вас благовесту не слышно? Церкви есть, а благовесту не слышно. Небось молчишь! Молчать всякий может, молчать очень даже легко. А за свою веру, милая моя, каждый обязан вину нести и ответ держать.

   Вот что!

   — Я в суп кладу селлери и зеленый горошек! — любезно отвечает кухарка.

   — Вот то-то и оно… Как же ты к заутрене попадешь без благовесту? То-то, я смотрю, у вас и не ходят. Грех осуждать, а не осудить нельзя… А почему у вас собак нет? Этакий город большой, а собак — раз-два, да и обчелся. И то самые мореные, хвосты дрожат.

   — Четыре франка кило, — возражает кухарка.

   — Теперь, вон у вас землянику продают. Разве можно это в апреле месяце? У нас-то теперь благодать — клюкву бабы на базар вынесли, первую, подснежную. Ее и в чай хорошо. А ты что? Ты, пожалуй, и киселя-то никогда не пробовала!

   — Le président de la republique? {Президент республики? (фр.).} — удивляется кухарка.

   Нянька долго стоит у дверей у притолоки. Долго рассказывает о лесах, полях, о монашенках, о соленых груздях, о черных тараканах, о крестном ходе с водосвятием, чтобы дождик был, зерно напоил.

   Наговорится, напечалится, съежится, будто меньше станет, и пойдет в детскую, к ночным думкам, к старушьим снам — все о том же.

  

* * *

  

   Приехал с юга России аптекарь. Говорит, что ровно через два месяца большевизму конец.

   Слушают аптекаря. И бледные, обращенные на восток души чуть розовеют.

   — Ну, конечно, через два месяца. Неужели же дольше? Ведь этого же не может быть!

   Привыкла к «пределам» человеческая душа и верит, что у страдания есть предел.

   Раненый умирал в страшных мучениях, все возрастающих. И никогда не забуду, как повторял он все одно и то же, словно изумляясь:

   — Что же это? Ведь этого же не может быть!

   Может.

  

КОММЕНТАРИИ

  

   Ностальгия. Впервые: «Последние Новости». — 1920. — 16 мая. — No 17. — С. 2.

   Лоло — псевдоним поэта-сатирика Л. Г. Мунштейна (1867—1947), вместе с Тэффи они написали либретто к оперетте «Екатерина Великая»; в эмиграции Lolo выступал в качестве постоянного фельетониста «Последних Новостей», «Иллюстрированной России» и т. д.