Выкуп Оссиана

Выкуп Оссиана.

 

 

Внимай, внимай: в дубраве тёмной,

Где яростны валы в нагих брегах кипят,

Как отзыв трепетный, нескромной

Сугубит стук мечей по звонкой стали лат!

Смотри, смотри Эльмор, Локлинских чад надежда,

И, слава песней, Оссиан

Схватились в смертный бой! Уже сырой туман,

Лесов вечерняя одежда,

Возлег на дремлющих древах;

Окрест угрюмой ночи мраки;

В пространствах гром ревет, и бурные призраки

Плывут на дымных облаках:

Но тщетен грома рев; дождя напрасно волны

Из туч клубящихся падут!

Сердца в них гневом меcти полны:

То бьются, щит с щитом и меч с мечем сомкнут;

Искусству места нет: одни удары слышны;

Как тучи вторят гул раскатов громовых,

Так стонут звонки латы:

То, вдруг остановясь, коварно неподвижны;

То снова грянут в бой. Удар их каждый взмах,

И в каждом их ударе рана.

Но тени праотцев хранили Оссиана;

Эльмор сражен, и с шумом пал во прах;

Десницей слабою сжал меч осиротелой,

К отчизне очи обратил,

И, милую призвав, с улыбкою веселой,

Взор угасающий закрыл:

Так полная луна плывет над океаном,

Свинцовые хребты зыбей его златит,

В пустынном воздухе горит

И гаснет в вышине за утренним туманом.

Вечерний ветр шумит в листах древес

И дым с костра волнами подымает

Угрюмой ночью полон лес:

Лишь изредка браздой огнь мраки раздирает,

Как славные дела немую мглу веков.

Убитый на щите; вблизи его убийца;

Окрест Локлина царь и сонм его сынов:

Пылают местью грозны лица.

И взоры мрачные вещают барду казнь.

Но смелый бард в цепях спокойствием украшен;

Печален взор, но дух бесстрашен:

Унынье в сердце, не боязнь.

По арфе пробежал могучими перстами;

Привычный звук ответствует перстам:

Песнь смертная промчалась по струнам,

И отзыв, пробужден, отгрянул за горами:

„О арфа, пробуди уснувший глас в струнах!

Воспой Эльмора прежни бои!

А вы, отжившие герои,

Внемлите мне, покоясь в облаках!

Возстал Эльмор, облекся тяжкой медью,

Возстал на смерть своим врагам:

Сыны Морвена будут снедью,

Локлина гибельным мечам.

Стенали вы, скалы моей отчизны,

Как под ладьями их понт пеною кипел,

Когда с победой он на ваш хребет взлетел,

И в нем следы врага втоптали укоризны!

Повсюду вихрем он протек,

Исполнив землю бранным слухом;

Означил смертью грозный бег:

И ты, Фингал, и ты смутился духом!

Морвенцы смертию спасались от оков;

Убитых зрели их, не зрели побежденных;

И не считал Эльмор сразившихся врагов:

Считал врагов сраженных.

Подвигся местью на него

Полночный исполин, могучий мой родитель;

Фингал остался победитель;

Но заплатил за торжество;

Насытился Локлин добычею Морвена:

Враги прелестных дев чрез море увлекли,

И холмы вражеской земли

Отозвались на стоны плена.

Умолк; унылый звук по струнам пробежал;

Но сладок был сей звук царю Локлина:

Плененный враг отцу воспоминал

Венчанного стократ победным лавром сына.

С отцовского чела изгладилась тоска;

Лишь одинокая слеза в очах дрожала,

И долго праздная рука

Забытый меч невольно обнажала.

Казалось, в душу с песнью сей

Втеснился рой родных воспоминаний;

Казалось, в памяти дряхлеющей своей

Он оживил толпы побед, завоеваний,

И славу бурную давно-минувших дней,

Когда он сам гремел, как горние перуны;

Но вновь удар по смолкнувшим струнам,

И застонали струны,

И новой песнию ответствуют перстам.

 

„Давно ль ты цвел? Давно ль благоуханьем,

Прелестный цвет, долины услаждал?

Тебя лелеял день отеческим сияньем,

И вечер хладною росою напоял.

Но ветр дохнул губительным дыханьем:

И ты безвременно увял;

И ты, во цвете лет кончиной пораженный,

Ты рано кончил быстрый бег:

О юноша, прекрасен был твой  век,

Гремящий, как перун, как молния мгновенный!

Не будет жребий царств твой  грозный меч решать;

Твой щит не воззовет к Локлинцу звуком брани;

Твой голос, повестью твоих завоеваний,

Не будет жадный слух родителя ласкать.

А ты, прекрасная, любившая Эльмора,

Тебе не осушать пленительных очей!

Ты светлого его не встретишь боле взора,

И твой  отвыкнет слух от сладостных речей;

Не будет милый твой  свиданьем

Тоску разлуки прогонять

И страстным, медленным, томительным лобзаньем

Блаженство в душу проливать:

Вотще, пришед на брег, прославленный Эльмором,

При шуме, сладостном блестящих пеной вод,

Звать будешь милого душой, словами, взором;

Вотще: твой  милый, не придет.”

И эхо вторило печально: не придет.

На царское чело возсели мрачны думы:

Всю цену познавал потери он своей,

И слезы медленно катились из очей.

Пред ним, склонясь на лезвия мечей,

Стоят его сыны, безмолвны, и угрюмы;

Безслезны очи их; в бунтующих сердцах

Пылает жажда, мщенья

И отражается в сверкающих очах.

Казалось, ждут они от старца повеленья;

Упиться кровию певца

И жизнь его принесть Эльмору в дар надгробной;

Их взоры требуют лишь знака от отца;

Но скован их отец печалию безмолвной.

Как гром ударил бард по дремлющим струнам;

Дубравы звуком потряслися;

Раздался отзыв по горам,

И песни вихрем понеслися.

„Смотри: Эльмор плывет на грозных облаках!

На нем доспех, из молний солепленный;

Шелом, сиянием зарницы оперенный;

Меч радужный блестит в его руках:

Средь облачных долин еленей поражает

Он меткою, пернатою стрелой;

Час отдыха настал: он мертвых услаждает

Рассказами страны родной;

Вещает им гремящия победы,

Набеги быстрые на северных морях

И дружния веселыя беседы

При стуке звонких чаш, при тлеющих дубах.

Спокоен будь, герой! В наследный дар Локлину

Свои дела ты завещал:

Глас бардов освятит великаго кончинy,

Предаст ее векам сред плесков и похвал;

Их песнь в подлунной пронесется

В страны далекие, чрез темны времена,

И сердце храброго на глас их отзовется,

Как звуком радости дрожащая струна!“

 

Гремят торжественные струны.

Локлина царь забыл печаль и бремя лет;

Он мнит, что вещие перуны

От сына радостный несли ему привет,

Надежду скорого свиданья,

Надежду сладкую делами жить в веках.

Сынов его томят геройские желанья,

И гаснет мщение в железных их сердцах;

Забыта скорбная утрата.

Одною жаждою волнуется их грудь:

Устать победами, на лаврах отдохнуть,

Иль смертию купить завидный жребий брата.

Не скрылись от певца восторги их сердец;

Из груди пленника исторгся вздох печальный;

И с арфой вновь беседует певец,

И тихо пролетел по арфе звук прощальный:

„Свершилось: ранний гроб мне грозно предстоит;

Я встречу смерть в стране от родины далекой;

Мой прах унылый, одинокой

Лишь ветр пустынный посетит.

Где ж вы, о смелые надежды жизни юной,

С которыми я шел во сретенье венцов,

Пел битвы, красоту, на арфе звонкострунной

И мнил по смерти жить в преданиях певцов?

Не закипят во мне восторги песней;

От взора милого не вспыхну я душой;

О слава, жизнь, любовь, помедлите со мной:

В час смерти вы предстали мне прелеcтней!

Не жди на шумный пир, не жди к себе, Фингал,

Сообщника своим беседам,

Сотрудника трудам, певца своим победам!

Тебе среди торжеств все скажут: сын твой  пал;

И радость замолчит в душе, дотоль веселой;

Унынье вкрадется в нее;

И взглянешь с думою тяжелой

На место праздное мое.

И вы, о вестники всех чувств моих, желаний,

Которым поверял я славу громких дел,

О струны, певшие великих в поле брани,

Простите, ваш певец стяжал другой удел!

Простите! Оссиан впоследни с вами пел.“

Умолк, и арфа застонала:

Казалось, с песнию душа в нее вошла;

Казалось, мертвая о барде тосковала

И жалость в юношах невольно родила.

Спешил, рыдая, царь Локлина

Оковы снять с прощенного певца:

И победил певец мечем геройство сына

И арфой мщение отца.

 

 

Писарев.

Соревнователь просвещения и благотворений, 1824 г. Часть 28