За самоваром

За самоваром

Женя вернулась от всенощной, зажгла лампадку перед образом и набожно перекрестилась.
– Марфуша, ставь самовар! – крикнула она веселым голосом.
Лицо у Жени сегодня праздничное. Завтра «престол» в родном селе, и этот день она привыкла чтить и праздновать.
Она купила закуски, сладкого, велела поставить самовар, и они вместе с Марфушей посвятят этот день воспоминаниям. Марфуша ее землячка.
Сегодняшний день Женя проведет по хорошему, в свое удовольствие. Женя целые три рубля дала дворникам, чтобы они всем посетителям говорили, что она уехала к тетке.
Она, собственно, собиралась на Пороховые к тетке, но погода такая отчаянная: пурга, вьюга и мороз пятнадцать градусов.
К тетке она съездит потом.
Она не чувствует особенной привязанности к этой тетке, их связывает «интерес».
Женя и тетка хотят открыть чайную. Это они решили еще три года назад.
У тетки домик свой, а Женя должна войти в компанию с пятьюстами рублями.
У нее уже есть четыреста с лишком, и счастливое время близко, но деньги ужасно трудно копить. Ах, как трудно! Расходов бездна: туалеты, извозчики, иногда билеты в театр… А это самое родное село, мало ли туда уходит… Правда, у нее нет родителей, но есть семья брата, чуть не в дюжину ртов; пишут жалобно – как тут откажешь?
Глупые, они не понимают, что, если чайная хорошо пойдет, так и им будет лучше: она возьмет к себе одну из племянниц в помощницы или мальчишку в половые…
Поскорей бы настало это счастливое время!
Ей уже представляется в мечтах чистая чайная, столики под пестрыми скатертями – белые нельзя: очень марко, не напасешься… стойка с самоваром, посудой, закуской, и сама Женя за стойкой… хозяйка… пишет счета… Хозяйка… и не какая нибудь грязная, неуклюжая баба, а она, Женя, хорошенькая, стройная, в модной прическе и красивом белом передничке с кружевами…
О, к ней в чайную будет ходить чистая публика! Уж она будет стараться, чтобы было прилично, по семейному… дело пойдет хорошо – место бойкое. Чайная на углу вон как торгует, а какая чайная – грязная яма, а у нее будет вроде кафе… Все пойдут: и купцы, и приказчики, и служащие на заводе… и, кто знает, может быть, она и замуж выйдет… разве мало было случаев?
А какой она будет хорошей женой! На мужчин других она никогда и не взглянет. Да провались они все, черти!
Женя даже плюнула, что в ее светлую мечту о чайной вдруг проскользнула такая гадость, как «мужчины».
– Евгения Кузьминишна, а тут опять барыня из пятьдесят второго номера приходила, – прерывает Марфа Женины мечты.
– Ах, ну чего ей надо? – с некоторой досадой говорит Женя.
– А почем я знаю. Скучно, должно быть. Прислуга Семенихи то, у которой она комнату сымает, говорит, что как ейный муж денег ей пришлет, она это по театрам, гостей назовет – разливное море… а как все растранжирит, так лежит на диване, папиросы курит и листок читает.
– Ну в гости бы пошла что ли – замечает Женя, заваривая чай.
– А у ей знакомых нет, она из провинции. А эти то, что к ней ходят выпить да закусить, рази они к себе позовут, – самая что ни есть мелкая публика: она на ахтерку учится, так это ее товарки да молодые парнишки. Я уж говорила прислуге то: ваша вон – замужняя и надворного советника жена, что же это она себе другой компании не найдет, акромя нашей, – нехорошо… ну, какой гость вдруг застанет… Нехорошо.
– Конечно, совсем нехорошо: и ей конфуз, и мне неудобно. А ты вот что…
Но Женя не успела окончить: в кухне раздались шаги и женские голоса.
Один голос резко и быстро что то говорил по французски с грубыми ошибками и отчаянным произношением:
– Je vous assure c’est trés interessant – la «Психологи» des ces femmes la .
Другой голос, низкий, с более правильным произношением, произносит робко:
– Mais si quelq’un nous voit?
– Душечка, будьте выше этого, – отвечает первый голос.
И перед растерянной Женей предстали две женские фигуры.
Та, которой принадлежит резкий голос, – дама лет тридцати пяти, очень худощавая, с длинным, сильно накрашенным лицом и с горой локонов на лбу. На ней пестрый японский киримон, и ее желтая шея торчит из ворота, как ручка контрабаса, на ее груди блестит брошка с фальшивыми камнями.
Другая особа – светлая блондинка, полная, небольшого роста, с бледным и одутловатым лицом, маленьким круглым носиком и красноватыми пятнами вместо бровей.
Она оглядывает комнату с брезгливым любопытством и некоторым страхом. Заметив лампадку перед образом, она еще выше поднимает пятна, заменяющие ей брови.
– Мы к вам, душечка! Вот позвольте вас познакомить: моя подруга по драматическим курсам, дочь генерала, Надежда Ивановна Кир…
– Pas de nous, pas de nons … – со страхом восклицает барышня.
– Bon, bon, ma chère … – успокоительно говорит дама в киримоне. – Надежда Ивановна готовится в оперу: у нее прелестный голос, она учится у нас сценическому искусству!.. А, у вас самовар… Ну, угощайте же нас, душечка.
– Ах, пожалуйста, пожалуйста, – заторопилась Женя, – сейчас, сию минуту налью.
Она захлопотала у самовара и, желая быть любезной хозяйкой, поспешила завести разговор.
– У меня тоже была одна подруга, – обратилась она к блондинке, – на шансонетку училась, так, говорит, очень трудно.
– Да, приходится много упражняться, но я готовлюсь в оперу, это еще труднее, – с некоторым страхом смотрит блондинка на Женю.
– Я очень люблю оперу, только билеты достать трудно.
– У нас с папой абонемент.
– Вы при родителях живете?
– С отцом, моя мать умерла.
– Да? – с сожалением протягивает Женя. – Очень это грустно потерять мамашу. А сестрицы и братцы у вас есть?
– Ну что это за разговор, mesdames! – восклицает дама в киримоне. – Точно мы в гостиной сидим. Я, Евгения Ивановна, pardon, Кузьминишна, я затащила к вам Nadine… я так много рассказывала ей о вас… расскажите нам, душечка, что нибудь из вашей жизни, из ваших приключений.
– Что же я буду рассказывать? – слегка краснеет Женя. – Какой же интерес вам в моей жизни?
– Дорогая, ваша жизнь полна приключений, случайностей, нам бы хотелось послушать вашу историю, знать ваши чувства, мысли, – это так интересно!
Женя как то сжимается и довольно сухо произносит:
– Ничего даже нет интересного в моей жизни, да и вон они – барышня, и совсем им этого нечего слушать.
– Душечка, я вас понимаю. Ах, как я вас понимаю, вам приходится выносить столько презрения от этих так называемых «порядочных» женщин, что вы, конечно, не доверяете нам. Женя, позвольте мне называть вас Женей, я столько страдала в жизни, я столько видела гнета, тупости, узкости в женщинах вообще, что я глубоко презираю их. Вы сбросили с себя ярмо женщины, и я протягиваю вам руку! Я широко смотрю на вещи. Я сама ненавижу всякие цепи! Да, я имела достаточно храбрости, чтобы вырваться из провинциального болота, смело сказав: «Я не хочу здесь жить вашей тупой, однообразной жизнью! Мне нет дела до ваших глупых приличий! Я презираю вас!»
Мой муж, родственники – все пришли в ужас!.. Вы думаете, у нас в Загонске меня не считают погибшей женщиной только потому, что я не хочу штопать чулки и стряпать, что я рвусь к жизни и свету, что я ушла на сцену? О, сцена – моя жизнь! Я, как Нора, бросила даже детей! Я всем сказала: «Бросайте в меня грязью, мелкие глупые людишки, но я не изменю своему призванию, я сознаю свой талант…» Вы знаете, когда я играла Нору, мужчины рыдали. Да, я сказала, что не хочу гнета, я бросила мужа – и пошла на сцену!
– Да, мужья плохие попадаются: вот дядя покойник, бывало, выпьет, так уже тетка бежит и у соседей прячется… мой папаша тоже пил, – со вздохом прибавляет Женя.
– Ах, душечка, лучше бы пил! Пьянство – это тоже протест своего рода! Я знала одного актера… мы ему поднесли портсигар – и он тоже сказал мне: «Благословляю вас, вторая Комиссаржевская, идите – Ибсен ждет вас». Да, так вот этот артист – пил, но его запой был протестом. «Я протестую! – говорил он. – И вы, чуткая, должны понять это!» Нет, муж на протест неспособен – где ему: ходит в свою гимназию, дает уроки, а дома тетрадки поправляет… Да, душечка, вы тоже протестуете! Чем все наши дамы лучше вас? Ну скажите, что такое брак? Узаконенный разврат! Жены – это законные содержанки своих мужей! Вы, вы – выше их! Вы – свободны в своем выборе!
Женя с удивлением взглядывает на даму в киримоне, но возразить не решается, а дама почти истерически взвизгивает:
– Мужчины – подлецы!
– Вот это – правда, – соглашается Женя.
– Мы, женщины, должны быть мстительницами за наше порабощение! За наше унижение… Вы, Женя, должны понять, что такая женщина, как я, не может не сочувствовать вам. Я – не тупоумная самка; я – страстная, тонкая натура, и вы должны видеть во мне сестру и друга! Я понимаю, через какую вы драму прошли… вас соблазнил негодяй…
– Конечно, человек порядочный девушку не собьет… – говорит Женя, нахмурив брови.
– И вы, опозоренная, брошенная… Ну расскажите же нам все, милочка, не скрывайте: мы ваши сестры, мы все поймем и будем плакать с вами! – и дама схватила руку Жени.
– Право, какая вы. Ну что там рассказывать… кому охота… глупа была…
– Нет, нет, расскажите, расскажите… вы не поверите, как все это интересно… все… все…
– Ах, Боже мой! – с некоторой досадой говорит Женя, – да что же я буду рассказывать?
– Ну, первый ужас, первый трепет, когда вы вышли на улицу… типы мужчин… Что они любят?.. Как себя ведут с вами?.. Вы не стесняйтесь, душечка… я все, все пойму… О, я понимаю вас. Скажите, сначала вы искали смерти?
– Конечно, другой раз думала, что помереть лучше… да греха боялась, – неохотно произносит Женя.
– Nadine, обратите внимание на эту детскую веру в Бога, среди всего этого… c’est touchant, n’est ce pas? Душечка, отчего вы стесняетесь? Вы думаете, что мы – глупые буржуазки? О нет, нет… я проклинаю свою судьбу, которая загнала меня в тесные рамки, – я рождена быть Фриной, Аспазией!.. Один чистый юноша лежал у моих ног и молил о любви! «Дитя, – сказала я ему, – я не могу любить: я презираю мужчин! Вы еще ребенок, и я не хочу разбить ваше сердце…» Мое назначение быть мстительницей! Я сделаюсь гетерой и буду топтать мужские сердца. Вы, Женечка, не понимаете, как велико ваше назначение; вы должны сознавать его! Вы должны высоко держать голову, вы должны гордо проходить мимо этих женщин, которые – сытые, разъевшиеся, как коровы, – рожают и нянчат своих крикливых ребят. Законные содержанки! Фи! Душечка, говорите же… опишите нам со всеми подробностями, без стеснения, как приходит грубый, циничный мужчина, как все происходит…
– Ай, что вы! При барышне! – в ужасе восклицает Женя. – Да и что это за разговоры. Господи, да самое лучшее не думать, что есть такое на свете…
– Дорогая, да не стесняйтесь… сознайтесь, что вы все же любите… Есть, наверно, человек, которому вы отдали сердце… которому вы жертвуете всем… отдаете последнюю копейку, – и от него терпите и побои, и оскорбления…
– Ну, извините, – гордо говорит Женя, – «кота» у меня нет… этим, простите, я не занимаюсь – это уж самое последнее дело… Да и что тут мою жизнь рассказывать, что за радость! Скорей бы вырваться. Вот как откроем с теткой чайную, так тогда…
– Зачем чайную? – изумляется дама в киримоне.
– Чайная – очень хорошее дело. Мы с теткой так полагаем, что года через три мы мелочную даже можем открыть, тогда другого племянника из деревни возьму, к торговле буду приучать…
– Мелочная? Чайная? – тянет дама в киримоне. – И вы, вы променяете свою яркую, свободную жизнь на какую то чайную! Стыдитесь!
– Как это стыдиться? – изумляется Женя.
– Конечно, – пренебрежительно отвечает дама в киримоне, закуривая новую папиросу. – У вас высокое назначение быть мстительницей! Вы должны высоко держать свое знамя! Гордо идти вперед! Презирать! Ненавидеть! Топтать всех в грязь! Я бы на вашем месте заразилась бы известной болезнью и с адским хохотом заразила бы всех мужчин!
Женя даже приподнимается с места.
– Да что вы! – замахала она руками, – да он домой пойдет… а, может, там дети… ложка… или полотенце…
– A а! Так и надо, так и надо! Пусть они знают, что есть мстительницы за их разврат, за то, что они не ценят чуткой, изящной женской души, развитого ума, проходят мимо развитой, умной женщины и бегут только за смазливым личиком!.. Нет! Вы не должны, вы не смеете променять вашу жизнь на какую то глупую чайную! Вы не должны забывать ваше высокое назначение! Вы не смеете! В глазах всех мыслящих людей вы потеряете всякое право на уважение!.. Налейте мне еще чашечку. Nadine, отчего вы не пьете?
– Je crainds les maladies , – произносит бледная девица.
– Bêtises ! Ах, как мне обидно, что вы такая неразвитая! – обращается дама в киримоне к Жене, – я вам расскажу мою жизнь. Моя жизнь – роман, и вы поймете, что я родилась быть жрицей любви… но я – жертва родительского и супружеского гнета…
Женя тоскливо поводит глазами по сторонам, а дама в киримоне говорит, говорит, говорит.
– Полина Семеновна, мне пора, – поднимается блондинка.
– Ах, идем, идем, Nadine.
– Pas du tout intéressante , – говорит девица, выходя на лестницу и брезгливо вытирая руку, которую пожала Женя.
– Vous avez raison! Какая то тупица! И вот к таким то идут мужчины мимо чутких, умных, талантливых женщин! Скоты!
А Женя, проводив гостей, несколько минут стоит неподвижно и потом, тряхнув головой, говорит:
– Ну, Марфуша, видала я всяких! И тех, которые книжки божественные раздают, и тех, которые советуют машинку швейную купить… Но таких… прости Господи, еще не видела!