Дамон

Дамон.

Идиллия.

 

 

Вечернее солнце катилось по жаркому небу,

И запад, слиянный с краями далекими моря,

Готовый блестящаго бога принять, загорался;

В долинах, на холмах звучали пастушьи свирели;

По холмам, долинам бежали спада и шумели;

В прохладе и блеске катилися воды Алфея.

 

Дамон, вдохновенный певец, добродетельный старец,

Из хижины вышел и сел у дверей на пороге.

Уж семьдесят раз он первыми розами лиру

И длинные кудри свои украшал, воспевая

На празднике пышном весны и веселье и младость:

А в юности зрелой камены его полюбили.

Но старость, лишив его сил, убелив ему кудри,

Отнять у него не могла вдохновенного дара

И светлой веселости; их добродетель хранила.

И старец улыбкой и взором, приветливым встретил

Отвсюду бегущих к нему пастухов и пастушек.

 

Любезный Дамон, наш певец, добродетельный старец!

Нам песню ты спой, веселую песню: кричали.

Мы любим, после трудов и полдневного жара,

В тени близь тебя отдыхать под веселые песни.

Не сам ли ты пел, что внушенные музами песни

На сердце больное, усталое веют прохладой,

Которая слаще прохлады, из урны Алфея

С рассветом лиющейся, слаще прохлады, лилеям

Свежесть дающей росы, и вина векового,

В амфорах хранимого дедами внукам на радость?

Что, добрый? Не так ли ты пел нам?

Дамон улыбнулся.

Он с юности ранней до позднего вечера жизни

Ни в чем не отказывал девам и юношам милым,

И как отказать? Убедительны, сладки их просьбы:

В прекрасных устах и улыбка и речи прекрасны!

Взглянул он на Хлою, перстом погрозил ей и молвил:

Смотри, чтоб не плакать! И ты попадешь в мою песню.

Взял лиру, задумался, к солнцу лицом обратися,

Ударил по струнам и начал хвалою бессмертным:

 

„Прекрасен твой  дар, Аполлон, вдохновенные мысли!

Кого ты полюбишь, к тому и рано и поздно

В смиренную хижину любят слетаться камены.

О Эрмий, возвышен твой  дар: убедительноcть речи!

Ты двигаешь силою слова и разум и душу.

Как ваших даров не хвалить, о Гимен, о Паллада!

Что бедную жизнь услаждает? Подруга и мудрость.

Но выше, бесценней всего, Эрот и Киприда,

Даяние ваше: красою цветущая младость!

Красивы тюльпан и гвоздика и мак пурпуровый,

Ясмин и лилея красивы; но краше их роза;

Приятны крылатых певцов сладкозвучные песни:

Приятней полночное пенье твое, Филомела!

Все ваши прекрасны дары, о бессмертные боги!

Прекраснее всех красотою цветущая младость:

Прекрасней, проходчивей всех. Пастухи и пастушки!

Любовь с красотою не жители: гости земные,

Блестят как роса, как роса и взлетают на небо.

А тщетны без них нам и мудрость и дар убежденья!

Крылатых гостей не прикличешь и лирой Орфея.

Все, други, вы скажете скоро, как дед говорит ваш:

Бывало, любили меня, а нынче не любят!

Да вот и вчера…. Что краснеешь ты, Хлоя? Взгляните,

Взгляните на щеки ее: как шиповник, алеют!

Глядите: по ним две росинки, блестя, покатились!

Не вправду ль тебе говорил я: смотри, чтоб  не плакать!

И ты попадешь в мою песню: сказал, и исполню.“

 

И все оглянулись на Хлою прекрасную. Хлоя

Щеками горячими робко прижалась к подруге

И шепот веселый и шум в пастухах про будила.

Дамон, улыбаясь на шум их и шопот веселый,

Громчей заиграл и запел веселей и быстрее:

„Вчера, о друзья, у прохладной пещеры, где нимфы,

Игривые дщери, Алфея и ближних потоков,

Расчесывать кудри зеленые любят сходиться

И вторит со смехом и песням и клятвам любовным,

Там встретил я Хлою. Старинушка добрый, спой песню:

Она мне сказала. С охотой, пастушка, с охотой!

Но даром я песен не пел никогда! для пастушек;

Сперва подари что нибудь: я спою. Что могу я

Тебе подарить? Вот венок я сплела! О, прекрасен,

Красиво сплетен твой  венок: но венка мне не надо.

Свирелку возьми! Мне свирелку, красавица? Сам я

Искусно клею их воском душистым. Так что же

Тебе подарю я? Возьмешь ли корзинку? Мне нынче

Ее подарил мой отец: а, ты знаешь, корзинки

Плетет он прекрасно. Но, дедушка, что же молчишь ты?

Зачем головой ты качаешь? Иль этого мало?

Возьми же в придачу ты овцу любую! Шалунья,

Шалунья! Не знать в твои годы, чем платят за песни!

Чего же тебе? Поцелуя. Чего? Поцелуя.

Как, этой безделицы? Ах, за нее бы я отдал

Не только  венок и свирелку, корзинку и овцу:

Себя самого! Поцелуй же! Ах, дедушка добрый!

Все овцы мои разбежались; чтоб волк их не встретил;

Прощай: побегу я за ними. Сказала, и мигом,

Как легкая серна, как нимфа дубравная скрылась.

Взглянул я на кудри седые, вздохнул и промолвил:

Цвет белый пастушкам приятен в нарциссах, в лилеях;

А белые кудри пастушкам не милы. Вот, други,

Вам песня моя; весела ли, судите вы сами!“

 

Умолк. Все хвалили веселую песню Дамона;

А Хлоя дала поцелуй (так хотели пастушки)

Седому слагателю песней игривых и сладких:

И радость блеснула во взорах певца возвращаясь

К своим шалашам, пастухи и пастушки: о боги,

Молились, пошлите вы нам добродетель и мудрость!

Пусть весело встретим мы старость, подобно Дамону!

Пусть также без грусти, но с тихой улыбкою скажем:

— Бывало любили меня, а нынче не любят!

 

 

Барон Дельвиг.

Соревнователь просвещения и благотворений, 1824 г. Часть 25