Из рассказа, который никогда не будет окончен

Леонид Андреев.

Из рассказа, который никогда не будет окончен

—————————————————————-

     Оригинал находится здесь: Библиотека. Леонид Андреев.

—————————————————————-
     Измученный  жуткой  неопределенностью  дня, я заснул одетый на постели,

когда  жена  разбудила меня. В руке у нее колыхалась свеча, и среди ночи она

показалась  мне  яркою, как солнце. А за свечою колыхался бледный подбородок

и неподвижно темнели огромные, незнакомые глаза.

     —   Ты  знаешь,-  сказала  она,-  ты  знаешь:  на  нашей  улице  строят

баррикады.

     Было  тихо,  и  мы смотрели друг на друга прямо в незнакомые глаза, и я

чувствовал,  как бледнеет мое лицо. Жизнь ушла куда-то — и снова вернулась с

громким  биением  сердца.  Было  тихо,  и пламя свечи колыхалось, и было оно

маленькое, неяркое, но острое, как кривой меч.

     — Ты боишься? — спросил я.

     Бледный  подбородок дрогнул, но глаза остались неподвижны и смотрели на

меня  не  моргая,  и только теперь я увидел, какие это незнакомые, какие это

страшные  глаза. Уже десять лет я смотрел в них и знал их лучше, чем свои, а

теперь  в  них  было  новое,  чего я не умею назвать. Гордость — назвал бы я

это,  но  там  было  другое, новое, совсем новое. Я взял руку: холодная, она

ответила  мне  крепким пожатием, и в нем было новое, чего я не знал. Так еще

ни разу не пожимала она моей руки.

     — Давно? — спросил я.

     —  Уже  с  час.  И  брат  уже  ушел.  Он,  вероятно,  боялся, что ты не

отпустишь его, и ушел потихоньку. Но я видела.

     Значит,  это  — правда: оно пришло. Я встал и почему-то долго умывался,

как  утром, когда шел на работу, и жена светила мне. Потом мы потушили свечу

и  подошли  к окну на улицу. Была весна, был май, и в открытое окно ворвался

такой  воздух,  какого  никогда  еще  не  было в старом огромном городе. Уже

несколько  дней  стояли без работы фабрики и железные дороги, и свободный от

угольного  дыма воздух пропитался запахом поля и цветущих садов, быть может,

росы.  Я  не  знаю,  что  это  пахнет  так  хорошо  в  весенние  ночи, когда

далеко-далеко  уйдешь  за  город. И ни одного фонаря, и ни одного экипажа, и

ни  одного  городского  звука  над  бесконечной каменной поверхностью,- если

закрыть  глаза,  то, правда, можно подумать, что это деревня. Лает собака! —

вот!  Я  еще  ни  разу  не  слыхал, как лает в городе собака, и засмеялся от

счастья.

     — Послушай,- собака!..

     Жена обняла меня и сказала:

     — Они там на углу.

     Мы  перегнулись  через  подоконник  и  там  в прозрачной темной глубине

увидели  какое-то  движение.  Не  людей,  а  движение. Что-то ломали, что-то

строили.  Кто-то  двигался,  неуловимый,  как  тень. Вдруг застучало что-то:

топор  или  молоток.  Так  звонко,  весело  — как в лесу, как на реке, когда

чинят  лодку или строят плотину. И, в предчувствии веселой, стройной работы,

я  крепко  обнял  жену,  а она смотрела поверх домов, поверх крыш на молодой

остророгий  месяц,  уже  клонившийся  к  закату.  Такой  молоденький,  такой

смешной  — как девушка, которая мечтает и боится сказать кому-нибудь о своих

мечтах, и светит только для себя.

     — Когда он станет полным…

     —  Не  надо! Не надо,- перебила меня жена с непонятным мне испугом.- Не

надо говорить о том, что будет. Зачем? Оно боится слов. Пойдем сюда.

     В  комнате было темно, и мы долго молчали, не видя друг друга, но думая

об  одном.  И  когда  я  заговорил,  мне  показалось,  что это сказал кто-то

другой:  я  не  боялся,  а  у этого голос был хриплый, точно он задыхался от

жажды.

     — Так как же?..

     — А они?

     — Ты будешь с ними, для них довольно матери. И я не могу.

     — А я могу?

     Я  знаю,  она не тронулась с места, но я почувствовал ясно: она уходит,

она  далеко  —  она  далеко.  И так холодно стало, и я протянул руки, но она

отстранила их.

     —  В  сто лет раз бывает у людей праздник, и ты хочешь меня лишить его.

За что? — сказала она.

     — Но тебя могут убить. И дети наши погибнут.

     — Жизнь будет милостива к ним. Но даже если и погибнут они…

     И  это говорила она, жена моя, женщина, с которой я жил десять лет! Еще

вчера  она не знала ничего другого, кроме детей, и полна была страха за них;

еще  вчера  она  с  ужасом ловила грозные признаки грядущего,- что сталось с

нею? Вчера,- но ведь я тоже забыл обо всем, что было вчера.

     — Ты хочешь идти со мной?

     —  Не сердись! — Она думала, что я сержусь.- Не сердись! Сегодня, когда

они  там застучали и ты еще спал, я поняла, вдруг поняла, что муж, дети, все

это  —  так,  все  это  —  пока.  Я люблю тебя, очень,- она нашла мою руку и

пожала  ее  тем  же  новым,  незнакомым  мне  пожатием,-  но ты слышишь, они

стучат?  Они  стучат,  и  как  будто  падают,  падают какие-то стены — и так

просторно,  так  широко,  так  вольно! Сейчас ночь, а мне кажется, что сияет

солнце.  Мне тридцать лет, и я уже старая, а мне кажется, что мне семнадцать

лет,  и  я люблю кого-то первою любовью — такой огромною, такой безграничной

любовью!

     —  Какая  ночь!  —  сказал  я.-  Точно  нет  города. Правда, и я забыл,

сколько мне лет.

     —  Они  стучат,  и это — как музыка, как пение, о котором я мечтала всю

жизнь.  И  я  не  знала,  кого  я  люблю  такой безумной любовью, от которой

хочется  и  плакать,  и  смеяться,  и  петь.  Так просторно, так широко — не

отнимай  у  меня  счастья,  дай  мне  умереть с теми, кто работает там и так

смело зовет будущее, и в гробах будит погибшее прошлое.

     — Времени нет.

     — Ты говоришь?

     — Времени нет. Кто ты? Я тебя не знал. Ты человек?

     Она засмеялась так звонко, как будто ей было семнадцать лет.

     —  Да.  Ведь  и  я этого не знала. И ты тоже человек? Как это странно и

красиво: человек.

     Давно  уже  было  то,  о чем я пишу, и те, кто спит сейчас тяжелым сном

серой  жизни и умирает, не проснувшись,- те не поверят мне: в те дни не было

времени.  Солнце  всходило  и  заходило,  и  стрелка  двигалась  по кругу, а

времени  не было. И много другого чудесного и великого произошло в те дни, и

не  поверят  мне  те, кто спит сейчас тяжелым сном серой жизни и умирает, не

проснувшись.

     — Нужно идти,- сказал я.

     —  Погоди,  я покормлю тебя. Ведь ты сегодня ничего не ел. И ты видишь,

как я благоразумна: я пойду завтра. Отдам детей и найду тебя.

     — Товарищ,- сказал я.

     — Да, товарищ.

     В  открытые  окна  лился  воздух  полей  и  тишина,  и изредка звонкий,

веселый  стук  топора,  а  я  сидел  за  столом  и  смотрел  и слушал, и так

загадочно  ново  было  все, что хотелось смеяться. Я смотрел на стены, и они

казались  мне  прозрачными.  Точно  всю  вечность  обнимая одним взглядом, я

видел,  как  разрушатся  они,  и только один я был всегда и всегда буду. Все

пройдет  —  а  я  буду.  И  все  казалось  мне  странным  и  смешным — таким

ненастоящим:  и  стол,  и кушанье, и все, что вне меня. Прозрачным и легким,

существующим только нарочно, только пока.

     — Почему же ты не ешь? — спросила жена. Я улыбнулся:

     — Хлеб — это так странно.

     Она  взглянула  на  хлеб,  на  черствый, сухой кусок хлеба, и почему-то

лицо  ее  сделалось  грустным.  Все  продолжая  глядеть  на  него,  она тихо

поправляла  руками передник, и голова ее немного, совсем немного повернулась

в ту сторону, где спали дети.

     — Тебе жаль их? — спросил я.

     Она покачала головой, не отводя глаз от хлеба.

     —  Нет.  Но  я  подумала о том, что было в жизни,- раньше было. Как это

непонятно!  И  все,-  она,  удивляясь,  как  проснувшаяся после долгого сна,

обвела глазами комнату,- и все так непонятно. Здесь мы жили.

     — Ты была моей женой.

     — А там наши дети.

     — Здесь за стеною умер твой отец.

     — Да. Умер. Умер, не проснувшись.

     Заплакала,  чего-то  испугавшись во сне, самая маленькая. И так странен

показался  этот  простой детский крик, настойчиво требовавший своего — среди

этих призрачных стен, когда там, внизу, строили баррикады.

     Она  плакала  и  требовала  своего  —  ласки,  каких-то  смешных слов и

обещаний, которые ее успокаивают. И быстро успокоилась.

     — Ну, иди! — шепотом сказала жена.

     — Мне бы хотелось поцеловать их.

     — Боюсь, разбудишь.

     — Нет, ничего.

     Оказалось,  старший  не  спал, слышал все и все понимал. Ему было всего

девять  лет, но он все понял — таким глубоким и строгим взглядом встретил он

меня.

     — Ты возьмешь ружье? — спросил он задумчиво и серьезно.

     — Да, возьму.

     — Оно под печкой?

     — А ты откуда знаешь? Ну, поцелуй меня. Ты будешь меня помнить?

     Он  вскочил  на  постели в своей коротенькой рубашонке, весь горячий со

сна,  и  крепко  обнял  мою шею. И руки у него были горячие и такие мягкие и

нежные. Я поднял волоса у него на затылке и поцеловал горячую тонкую шейку.

     — Тебя убьют? — прошептал он в самое ухо.

     — Нет. Я вернусь.

     Но  почему  он  не  плакал?  Он  плакал иногда, если я просто уходил из

дому,-  разве и его коснулось это? Кто знает — так много чудесного произошло

в те великие дни!

     Я  взглянул  на стены, на хлеб, на свечу, пламя которой все колыхалось,

и взял жену за руку.

     — Ну, до свидания.

     — Да — до свидания.

     И  только,  и  я  ушел.  На лестнице было темно и пахло какой-то старой

грязью;  и,  охваченный  со  всех  сторон  камнями  и  тьмою,  ощупью находя

ступеньки,  я  почувствовал  новое,  неведомое  и  радостное,  куда  я иду,-

огромным радостным, всенаполняющим чувством. 
     1907 г.