Bibra > Произведения > Все > Ледащица

Ледащица

Автор: Вовчок Марко

Скачать

  

Марко Вовчокъ.

Ледащица.

Повѣсть.

«Русское слово», No 9, 1859

I.

  

   Наша пани была уже не первой молодости, но еще и не старуха, а изъ себя высокая, тучная; взглядъ у нея смѣлый; говорила громко, скоро. Наряжаться любила, ужъ какъ она старательно наряжалась! Шнурочекъ къ шнурочку, ленточка къ ленточкѣ. Вырядится, бывало, и похаживаетъ себѣ, какъ малёваная.

   И въ горницахъ у насъ было хорошо: вычищено, вылощено, выкрашено; и креслице, и столикъ, все какъ слѣдуетъ, по-пански. Пани, бывало, каменныхъ цацокъ настановитъ по столикамъ: мисочекъ изъ разноцвѣтнаго стекла, чарочекъ; была у нея и мѣдная собачка, былъ и зайчикъ съ узорными ушками. Все это ни къ чему, а какъ оно вмѣстѣ разставлено одно при одномъ, то и блеститъ, и въ глаза бросается, и рябѣетъ ажъ бье. А что самое дорогое — висѣлъ у нея на стѣнѣ панъ малеванный, черный, смуглый какъ жукъ, а пасмурный какъ ночь, въ золотыхъ перстняхъ на рукѣ — ея батюшка покойный, вельможный князь.

   Кто, бывадо, ни прійдетъ, кто не заглянетъ изъ гостей къ нашей пани, пани каждому объявитъ, скажетъ: «это мой папенька покойничокъ!»

   Умѣла она какъ обойтись съ кѣмъ, какъ заговорить, какъ глянуть, вздохнуть. Прійдетъ къ ней какой-нибудь горемыка, то она ему звучно и громко говоритъ: «Это мой батюшка-князь!» Другому, надутому, чванному богачу вздыхаючи: «Вотъ, какъ здравствовалъ мой батюшка — это его портретъ — не знала я горя!» А третьему, доброму молодому, да сердечному: «Что, говоритъ, что значитъ все мірское? Что знатность? что богатство? Вотъ мой отецъ былъ князь, великихъ чиновъ дослужился….»

   И ужъ то такъ, то сякъ, а всякому разскажетъ, что она княжеская дочка. А про то она не вспоминала никогда, что вельможный отецъ всю батьковщину промоталъ, и оставилъ ей послѣ себя только хоромочки невелички въ городѣ, съ немощеннымъ дворикомъ, да съ садикомъ густымъ черешневымъ. Хоромочки стояли въ глухомъ переулочкѣ; дворикъ заросъ травою высокою; середь двора кудрявая, старая яблоня — ужъ эту яблоню и вѣтромъ сломало и молніею опалило, совсѣмъ при землѣ лежала, распустивши во всѣ стороны вѣтви, а все еще цвѣла сильно и яблоки родила. Отъ воротъ узенькая тропиночка вилась къ шаткому крылечку съ навѣсомъ рѣзнымъ. Половину хоромъ пани отдавала въ наемъ какимъ-то паничамъ, и столовала ихъ; изъ этого она и жила кое-какъ. А мужъ ея гдѣ-то далеко на службѣ былъ; мы его никогда и въ глаза не видывали. Да пани не очень-то, чтобъ по немъ убивалась. Паничи ей скучать-грустить не давали: каждый день, каждый вечеръ они съ нею, то въ карты, бывало, играютъ, то пѣсни поютъ. Жилось нашей пани безъ заботъ и безъ большаго горя!

  

II.

  

   Меня нашей пани подарили. Я родомъ изъ Глущихи; была я когда-то иванновскихъ пановъ. Жила я у отца, у матеря — Господи милый! теперь вспомню, какъ жилось-то мнѣ тогда! Женился нашъ панъ, и взяли меня для прислуги молодой пани. А эта, теперешняя моя, часто ѣзжала къ нашимъ господамъ, и всегда бывало во время, въ пору, и скажетъ, и посовѣтуетъ, и услужитъ. Гоститъ, бывало, у насъ по мѣсяцу, по два, и больше, ухаживаетъ за нашей пани, ублажаетъ ее, улещаетъ. А наша ногъ подъ собою не слышитъ: «княжеская дочка такъ меня почитаетъ!» Наша пани, говорили, взята была изъ купеческаго дому и всякій почетъ себѣ очень любила. Вотъ разъ и начни ей жаловаться княжна. «Что мнѣ дѣлать? какъ быть? нѣтъ у меня слуги! Не дадите-ли вы мнѣ которую изъ своихъ на времечко, пока я своихъ изъ деревни вытребую.»

   — Отчего-жъ? Да берите, берите какую себѣ хотите. На вѣки вѣчные пусть она вамъ…. дарю ее.

   То она и взяла меня, и увезла съ собою отъ роду, отъ родни. Безъ меня и отецъ и мать померли, безъ меня весь мой родъ перевелся. Осталась я одна, однимъ одна на бѣломъ свѣтѣ.

   Жила я у пани лѣтъ пять. Сначала я только одна у нея была, а потомъ, когда набралось много столовниковъ, пани вытребовала своихъ крѣпостныхъ — женщину съ дочерью. До той поры пани ихъ держала гдѣ-то въ глуши, у какой-то своей пріятельницы,— вѣдь у нея не было, кромѣ городскаго домика, ни усадьбы, ни ступня земли. Долго пани сбиралась, пока велѣла привести ихъ. Думала — думала пани, и наконецъ рѣшилась. Пріѣхали онѣ.

   Молодицу звали Чайчиха, Горпина, дочку — Настею. Не говорлива была Чайчиха, не привѣтлива; какая-то, словно, туча обвила ее на вѣки. Гнѣвается-ли пани, даритъ-ли пани юпку, или платокъ,— Чайчиха все молча приметъ и отойдетъ. Покорная, работящая, кажется, женщина, пока не глянешь на эти сдвинутыя, черныя брови, на эти впалыя очи, огнемъ горящія. Какъ-то сгрустнулось мнѣ. Вотъ я и плачу себѣ, сидячи на лавкѣ. Извѣстное дѣло, человѣкъ и въ счастьѣ, да и то иногда грусть охватитъ душу — не то что намъ. Говорятъ: привыкнешь!… Нѣтъ! ужъ какъ утомишься натерпѣвшись, то и покажется тебѣ, что ужъ все не по чемъ стало — да вдругъ проснется горе. Иногда одно слово…. А что вы думаете? Иногда битье забудешь въ одинъ часъ, а иногда иное слово горькое проникнетъ тебя до самого сердца,— мѣсяцы, годы будешь помнить…. Тяжело и грустно мнѣ было и сердечное слово хотѣлось съ кѣмъ-нибудь перемолвить. А Чайчиха около печи хозяйничаетъ.

   — Горпина! говорю,— вотъ я печалюся, плачу, а вы всегда одинаковы. Такъ вамъ, вѣрно, ужъ Богъ далъ. Вѣдь и вы горе знаете!

   Она обратила на меня свои черныя очи, словно спросила какая у меня мысль и отвѣтила.

   — Отчего не знать!

   — Господи! говорю опять. Какъ я смолоду-то жила у отца, у матери!

   — А я, проговорила Горпина,— я вѣкъ извѣковала, все по чужимъ дворамъ слоняючись.

   Да и смолкли мы.

   — Вы съ малолѣтства сиротою осталися, Горпина? опять спрашиваю.

   — Нѣтъ, меня взяли изъ семьи маленькою. Отца и мать чуть помню. Да и они не признали бы меня еслибъ послѣ увидали. Да не видали — умерли.

   — А мужъ вашъ покойникъ, царство небесное, откуда онъ былъ родомъ?

   — Изъ того села, гдѣ я съ панами жила, изъ Горіевки. Дворовый былъ.

   — И долгенько вы пожили съ нимъ?

   — Полгода.

   — Господи! и не нажилися! Что-жъ это ему за бѣда приключилася ?

   — Спился и умеръ.

   Съ этимъ словомъ вышла изъ хаты. И ужъ никогда я потомъ объ этомъ рѣчи съ нею не заводила.

  

III.

  

   Бывало, подъ вечеръ, отработаемся, пани куда-нибудь въ гости пойдетъ — сидимъ у воротъ. То съ тѣмъ словомъ перекинешься, то съ другимъ; спросишь; поздравствуешься; а Чайчиха все молча сидитъ. Настя ея съ сосѣдскою дѣвушкою щебечетъ. Жила супроти насъ мѣщаночка, сиротка была; Кривошненкова ее звали. Такая славная дѣвочка была! Глаза какіе у нея были ясные! какія длинныя косы темно-русыя! а личко что яблочко. Бывало, какъ ни посмотришь на нее — веселенькая, щебетливая; и голосокъ у ней былъ, вотъ словно ручеекъ быстро бѣгущій. Очень любилися и дружили онѣ съ Настею, какъ сестры родныя — все бывало вмѣстѣ. Дѣла-то не много тогда было у Насти: еще она только изъ дѣтства выходила; такъ вотъ онѣ бывало и щебечутъ себѣ двѣ щебетушечки. А Горпина все одна, все молчитъ.

   — Горпина! говорю ей разъ. Хоть бы вы съ дочкою поговорили — все бы вамъ веселѣе было.

   — Какія еще съ нею рѣчи! Она еще глупа. Пускай прежде уму-разуму наберется.

   — А по моему, говорю, то я бы и съ малымъ ребенкомъ поговорила. Пусть хоть кто-нибудь да спочуялъ мнѣ. Свои мысли, свои думы повыскажу; поплачу….

   — А ребенокъ то вѣдь пятому, десятому пойдетъ да и разскажетъ что у васъ за горе. На то юность!

   — Что-жъ? говорю. Добрый человѣкъ пожалѣетъ.

   Ничего не отвѣтила мнѣ Чайчиха.

   А дѣвочка у нея была хороша, какъ цвѣточекъ. И такая она была живая, чуткая, пылкая…. Ужъ бывало какъ запечалится о чемъ, то ажно захвораетъ; если-жъ весела — что это за шутки! что за пѣсни у ней! что за выдумки! Быстрая, легкая, станъ гибкій и стройный, волосъ черный… а ужъ очи! Тамъ были такія очи, что безъ словъ говорятъ. Посмотрѣть на другихъ — взгрустнется, поплачетъ себѣ втихомолку, а весело — усмѣхнется. Нѣтъ, Настя въ горѣ то слезы выплачетъ, въ радости смѣхъ высмѣетъ. Что почуетъ, то всею душою, всѣмъ сердцемъ кипучимъ, щирымъ…. Вотъ и росла она и выростала.

  

IV.

  

   А Чайчиха что дальше, то все мрачнѣй,— вотъ словно туча чорная. И стала я замѣчать, что она начала куда-то ходить. Вечеромъ поздно какіе-то люди къ ней приходятъ и долго она съ ними говоритъ. Я молчу себѣ, не распрашиваю у ней. Коли одинъ разъ вижу,— идетъ на дворъ къ намъ, не то москаль, не то кто его знаетъ, съ краснымъ воротникомъ, такой изъ себя мордатый, усатый, и спрашиваетъ дома ли пани. Вотъ я говорю: дома, а сама глядь! Горпина стоитъ на хатнемъ порогѣ, побѣлѣла какъ платокъ и провожаетъ глазами того москаля. Я ажъ перепуталася. Къ ней: «Что съ вами, Горпина?» Она только мнѣ рукою махнула.

   Отдалъ москаль пани какую-то бумагу, а она какъ прочитала ее, разгнѣвалась, встревожилась. Написала что-то и дала москалю. Онъ понесъ. Скоро вкатился въ дворъ какой-то панъ, толстякъ, и стали они вмѣстѣ съ пани шептаться да руками разводить. Пани наша такъ и сыплетъ словами, и платочкомъ глазки оботретъ, и ручками всплеснетъ. Дала тому пану денегъ. А онъ все слушалъ, поднимаючи брови да по креслечку постукивалъ ногтями. Деньги взялъ и спрятавши въ карманъ: «не бойтесь, говоритъ, ничего не бойтесь.» Пани его благодаритъ, до воротъ его провожаетъ и тамъ благодаритъ.

   Прихожу я въ хату, а Горпина въ уголку сидитъ, я все и расказываю да спрашиваю: что это такое дѣется и что это значитъ ?

   А она только зубы сцѣпила да простонала: «Знала я! знала!»

   Я ничего не разберу, не понимаю. А тутъ приходятъ какіе-то два панка изъ суда. Велѣли Горпини передъ собою стать, а сами сѣли. Одинъ табаку понюхалъ, другой платочкомъ обтерся, да и спрашиваютъ:

   «Ты, молодица, вольность отыскиваешь ?»

   А она: «Я!»

   — «Попадешь ты въ бѣду, глупая! Лучше ты своей пани служи да работай.»

   Она молчитъ.

   — «Слышишь? понимаешь? Смотри-жъ, не забывайся, не накликай на себя напасти. Если прослышимъ еще разъ — не хорошо будетъ!»

   Да и пошли.

   Хочу я ей слово сказать, да гляну на нее — не вымолвлю. Сѣла она и голову на руку склонила. Не плачетъ, не тужитъ — будто обмерла.

   И Настя стоитъ, задумалась и въ лицѣ мѣняется.

  

V.

  

   Боже мой! ужъ какъ пани гнѣвалась на Горпину! недѣли двѣ и на глаза ее къ себѣ не пускала.

   А Настя мнѣ какъ-то разъ и говоритъ: «такъ вотъ отчего матуся такая задумчивая да кручинная ходила! вотъ о чемъ печалилась, сокрушалась! Она бывало, какъ я маленькая была, все мнѣ разсказывала про нашихъ отцовъ вольныхъ, да и сама воли захотѣла. Тогда она веселѣй была, говоритъ, а сама задумалась, запечалилась,— не такая какъ теперь. Расказываетъ бывало мнѣ сказки прядучи, какъ наши отцы жили по Днѣпру вольными козаками; и славныя пѣсни про старину она пѣвала.»

   — Да чего-жъ это и ты, Настечка, все думаешь.

   Да все мнѣ, говоритъ, давняя воля мерещится. Что-то мнѣ неспокойно; все чего-то ожидаю, сама не знаю чего…. и мысли мои мѣшаются, и сонъ меня не беретъ; а засну — все вольныя степи, все козаки съ вольными сестрами, съ вольными дочками снятся….

  

VI.

  

   А Настѣ уже шестнадцатый годокъ пошелъ. Пани ее вышивать учитъ, шить. Разумница, быстрая, сметливая, она быстро и выучилась на свою голову. Пани обрадовалась, да стала чужую работу брать. Бывало кому надо, она и уговорится: — «есть у меня тутъ подъ рукою молодица, что хорошо шьетъ,» да и даетъ Настѣ сшить. И хорошія деньги она брала, и много работы ей давали. Сиди Настя да шей. А она такая молодая, такая-то еще юная; у ней сердце еще отъ каждаго слова трепещетъ; у ней еще роятся думки дѣвичьи, веселыя; ей бы молодой еще пороскошевать, тихими вечерами, ясными зарями по зеленымъ садикамъ побѣгать, любыхъ рѣчей при мѣсяцѣ стоячи послушать…. Ну что-жъ дѣлать! Другая, поплакала-бъ да и смирилась. Настя не такая зародилась. Сколько она слезъ вылила, Господи Боже мой! Истаяла какъ воскъ. Потемнѣли ясныя веселыя очи и стала она мрачная, какъ и мать ея старая.

  

VII.

  

   Какъ-то пошла пани въ гости и никого изъ столовниковъ дома не было. Мы съ Чайчихою, отработавшись въ хатѣ, пошли въ Настѣ. А Настя шила въ паниной комнатѣ. Вошли мы, а дѣвушка закрывшись руками рыдаетъ — рыдаетъ! ажъ задыхается.

   — Что съ тобою, Настя? спрашиваю.

   А Чайчиха только глянула на дочку, ничего не сказала и сѣла.

   — Что съ тобою?

   Настя мнѣ въ окно показываетъ, на улицу киваетъ.

   — Что тамъ, голубка?

   — Тамъ люди! вскрикнула. Живутъ, ходятъ, на Божій свѣтъ смотрятъ, а я вотъ тутъ, надъ чужою работою пропадаю!

   — О, пташка! (я уговаривать) развѣ у нихъ нѣту горя, у.тѣхъ людей-то?

   — Да что горе! я горя не боюсь! мнѣ хуже, мнѣ горьче: я не знаю ни горя, ни радостей; я какъ камень тутъ каменѣю!

   Гляну я на Горпину, а она сидитъ слушаетъ, словно эта пѣсня ей давно знакома,— и головою не поведетъ.

   Вздохнула Настя тяжело, отерла горючія слезы, да и говоритъ: — Сядьте по ближе, мамо! Побайте, теточка, разговорите меня!

   Что ей тутъ сказать? что ей говорить?

   Ты, Настя, не печалься, не плачь…. А она не глядячи, не слушаючи, какъ кинется къ матери, какъ схватитъ ея за руки:— Мама! мама! скажите мнѣ словечко, скажите! Моя душа изныла, изболѣла…. мое сердце сохнетъ….

   — А что я тебѣ скажу, дочка? — проговорила Чайчиха мрачно. Спасенія нѣту!

   А тутъ кто-то шамъ-шамъ.

   — Пани, говорю, пани! А она въ двери.

  

VIII.

  

   — Вотъ, вскрикнула пани, какое сборище! Лишь бы я шагъ со двора ступила, то и не спрашивай работы! Беретъ у Насти рубашку, смотритъ. Да ты кажется и не шила совсѣмъ, а?

   — У меня голова болитъ, отвѣчаетъ Настя похмуро.

   — А воронъ ловить-то у тебя и голова здорова, не болитъ тогда ? Негодница! въ мать пошла. Сама на порогѣ стала-стоитъ, не даетъ и намъ съ Чайчихою пройти.

   — Я ее кормлю, я ее одѣваю, обуваю, я ее на свѣтѣ держу, кричитъ, а она, негодная, она на меня работать не хочетъ!

   — Можетъ на себя работаю? говоритъ Настя,— да такъ-то ужъ горько тѣ слова промолвила. — Можетъ себѣ что заработала?

   — Ты мнѣ смѣешь такъ отвѣчать! я еще тебя не учила!— Да и бросилась на нее.

   — Бейте, бейте! крикнула Настя: да и за это повелите спасибо сказать!

   — Молчи жъ! молчи! не то на весь вѣкъ будетъ тебѣ бѣды!

   — Пусть будетъ!

   Смотрю — пани въ гнѣвѣ, вся разгорѣлась; гляжу на дѣвушку — блѣдна, грозна — само отчаянье горкьое. Гляжу на Чайчиху — словно туча мрачная.

   Да на счастье тутъ столовники надошли. Пани выпхнула Настю за двери.

   — Вотъ, житье мое! — жалуется — какая негодная, да и та мнѣ грубитъ! А за что? За то что не школена по хозяйски, не бита, какъ у другихъ. О мой батюшка! (оглядывается на малёванаго князя, а у самой глаза такіе самые стали какъ у него и морщина такая жъ межъ бровями легла), думалъ ли ты, гадалъ ли, что твоя дочь-княжна сама будетъ съ такими тварями возиться, мучиться!

   А столовники ей:

   — Да полно вамъ безпокоиться! Стоитъ ли она того, чтобъ вы такъ себя тревожили? Будемъ-ка ужинать!

   Житье наше, житье! Смолоду работаешь, трудишься кому-то на прихоти, а самъ въ убожествѣ, въ униженіи, и такъ старость нахватится. По чемъ васъ, молодые лѣта, поминать?….

  

IX.

  

   И тихо у насъ въ хатѣ: ни рѣчей, ни разговору. Слышно изъ комнатъ, какъ тамъ смѣются, разговариваютъ, шутятъ громко… пани бывало на картахъ гадаетъ, столовникамъ долю ихъ угадываетъ, или такъ-что разсказываетъ, иногда поетъ, и все она поетъ про какого-то друга милаго, отчего другъ не любитъ, за что забываетъ, въ гостяхъ не бываетъ — объ своемъ это она панѣ вспоминала что-ли… А у насъ тихо. Въ печкѣ огонь пылаетъ ярко. Я въ уголку сижу; Настя въ другомъ — сумрачна. Чайчиха около печки словно мара быстро сцуется, свое дѣло дѣлаетъ. Вбѣжитъ бывало иногда сосѣдская дѣвушка къ Настѣ:

   — Настуся! или къ намъ! поговоримъ… Чого такая печальная? Если ужъ тебя пани не пускаетъ, то не стоитъ этимъ сокрушаться, а вотъ какъ выберется вольный часокъ, ты и погуляй себѣ, наверни что потеряно.

   — Не навернуть, сестрица, не навернуть! скажетъ Настя горько такъ, ажъ и та веселая щебетунья головку опуститъ, вздохнетъ и смолкнетъ.

   А тамъ ужъ и такъ пошло: какъ вечеръ, то и нѣтъ Насти. И такъ было не одинъ, не два раза. Однимъ вечеромъ мы и спать лягли, ее нѣтъ. Днемъ мы ее не видали, работала при пани, а вечеромъ опять исчезла. Не лягла Чайчиха, сидитъ, дожидаетъ дочку. И я себѣ не сплю: грусть-тоска мнѣ такая, Матерь Божія Заступница! И вотъ идетъ она ужъ ночью; уже звѣзды передъ нею меркнутъ. Идетъ она, а мать встрѣчаетъ и спрашиваетъ:

   — Гдѣ была, дочка ? (А у самой голосъ что струна разбитая).

   — Не спрашивай меня, матушка, не спрашивай! отвѣтила ей Настя.

   И зазвенѣли слова ея по хатѣ какъ плачъ… И почала Чайчиха:

   — Что это ты дѣлаешь, дочка? Что это ты себѣ задумала? Не на мою ли голову безталанную?

   А дочка лягла, лежитъ нѣмая, словно убитая.

   — Гдѣ ты была? гдѣ ты была, дочка?…

   Ни просьбы, ни грозьбы не слышитъ — нѣма.

  

X.

  

   На другой день въ вечеру Чайчиха у воротъ поджидаетъ. Выбѣгаетъ дочка — она ее за руку: «куда идешь? воротись!»

   Воротила, привела въ хату, и цѣлехонькій вечеръ просидѣла Настя въ уголку, скрестивши рукя, глядячи въ землю, слова не промолвивши.

   И ужъ такъ завелося: чуть мать не усмотрѣла — дочка убѣжитъ. Какъ ее ни просили, какъ ни молили — ничего не сказала. Мы и слѣдомъ за ней слѣдили, такъ идетъ она, оглядывается, озирается, а завидитъ что ее догоняютъ — побѣжить, какъ на крыльяхъ полетитъ; не настигнетъ и молодой, не то что старуха — мать или я. Куда намъ за ней поспѣть! А ни словъ не слышитъ, ни слезъ не видитъ, ни на что не смотритъ. Какъ же печально, уныло было у насъ въ хатѣ! какъ же тихо-глухо! По недѣлямъ, бывало, словечка не перемолвимъ добраго межъ собою. Я бывало и хочу заговорить съ матерью или съ дочерью — не рѣшусь, развѣ только взгляну на нихъ. Однимъ вечеромъ сидимъ мы съ Чайчихою въ хатѣ. Пани ужъ спать лягла; все тихо. Насти нѣту. Долгонько сидѣли мы. Только и слышно какъ вѣтеръ въ садикѣ травою колышетъ да соловей свищетъ-щебечетъ. Какъ вдругъ Настинъ хохотъ послышался. Мы такъ и вздрогнули.

   Я испугалась… А Настя распахнула двери съ стукомъ, стала на порогѣ и смѣется. Въ хатѣ чуть-чуть ночникъ свѣтился. Стоитъ она такая раскраснѣвшаяся; глаза горятъ; стоитъ и смѣется. Мать стала противъ нея, глядитъ. И вотъ начала Настя… да такъ весело, что мою душу тоска сдавила:

   — Матушка моя родная! вѣрно вы меня дожидали? Вотъ дочка пришла… Чого глядите, мама? Нешто меня не узнали? Это я… мнѣ весело… Да ступила шагъ и зашаталась.

   — Боже мой! Боже мой! да она пьяная! — Шатаючись подошла къ столу и сѣла.

   — Ну, моя матушка, родная, нашла я ужъ себѣ человѣка, что меня освободитъ… Истинно вамъ говорю, что освободитъ. Будемъ вольныя, станемъ жить да на себя работать, будемъ за него Богу молиться. Хоть онъ теперь и унижаетъ и обижаетъ меня, и отъ людей не хоронится, да пускай… Я его, матушка, благодарю; я ему, матушка, низко кланяюсь въ ноги… Пусть мою дѣвичью славу ногами топчетъ… То все пустое! все ничего! Онъ бумагу мнѣ напишетъ… Пани не имѣетъ на насъ никакихъ правъ. У ней земли нѣту, говорилъ. А мы, матушка, мы вѣдь козачьяго роду — какъ же намъ застрять въ неволѣ навѣкъ? Онъ насъ выручитъ и ее на волю выведетъ! (на меня показываетъ). Весело мнѣ, ужъ какъ весело, матушка моя родная! А закручинюся — онъ денегъ мнѣ даетъ… я горѣлки куплю… и ясныя звѣзды у меня въ головѣ заиграютъ-засвѣтятъ…

   Итакъ она говоритъ и смѣется. А Чайчиха только слушаетъ, не сводячи съ дочки сумрачныхъ глазъ. Заснула Настя, на столъ склонившись. И ночникъ погасъ… Темная ихъ ночь покрыла.

  

XI.

  

   И съ той поры каждый вечеръ она и пьяна; а урветъ днемъ часокъ, то и днемъ напьется. Узнала пани, очень гнѣвалась; стыдила и мать-старуху:

   — Ты мать, не остановишь, не закажешь!

   Замыкали Настю, она таки убѣжитъ; дверью ли, окномъ ли, а убѣжитъ. Бранитъ пани, бьетъ, а она бывало:

   — Пускай, пускай! Напьюся — все забуду, весело будетъ!

   Чего ужъ пани не дѣлала! Бывало когда еще Настя тверезая, то она нарочно ее передъ столовниками стыдитъ:

   — Вотъ дѣвка! вотъ золото! вотъ негодница!

   А Настя будто и не слышитъ. Смѣются они и она еще себѣ всмѣхнется.

   Уморилась пани ужъ и сердиться.

   — Хоть днемъ работай же мнѣ хорошенько, негодная! А то пропадай себѣ!

   Замыкаетъ бывало на день, стережетъ ее, чтобъ работала; а вечеромъ только пустила — она и пропала до поздней ночи.

  

XII.

  

   Родилось у Насти дитя… такое-то крошечное, сухенькое, слабенькое! Какъ увидала его Настя: «дитя мое, лихо мое!» застонала и закрывшись руками зарыдала. А давно ужъ она не плакала…

   Я боюся — что Чайчиха; думаю, на дочь и не смотритъ, то и дитя не привѣтитъ, да подношу его къ ней тихонько:

   — Богъ, говорю ей, Богъ намъ дитятко далъ, Горпина!

   Она взяла дитя на руки, да и глядитъ на него пристально, и печально и понуро; глядитъ, глядитъ, пока ажъ слезы у ней покатились.

   — Горе! сказала,— горе, все горе!

   Я и себѣ говорю: горе! плачучи. Вотъ какъ мы нарожденнаго приняли — привѣтили кручиною да плачемъ!

   И росло жъ она трудно да болѣзненно; все хвораетъ, да хвораетъ, да квилитъ. А Настя стала еще больше, еще горьче пить. Какъ пьяна, то бывало еще заговоритъ и со мною, и дитя приголубитъ, поняньчитъ: «Дитятко мое! Отчего твой тато никогда не провѣдаетъ тебя? Напрасно и дожидать его: не прійдетъ! что ему? Онъ и не спроситъ ни когда… А ты, меня, ангелочекъ, не кляни!» такія-то бывало слова говоритъ, а сама дитятѣ усмѣхается и ладушки бьетъ. Тяжело бывало смотрѣть: дитя ужъ словно не живое, а она съ нимъ играетъ. Когда жъ тверезая, то никогда и близко къ дитятѣ не подойдетъ, не глянетъ, бѣжитъ прочь. И не кормила ее. Мы ужъ безталаннаго молочкомъ поили.

   Одинъ разъ попробовали, не пустили Настю дня два что ли со двора,— Господи! билась она, кричала, словно ее горячимъ желѣзомъ жгли. «Ой пустите меня, пустите, или съ меня голову снимите! Умилосердитесь! За что и про что меня мучите? Я пьяница вѣчная… помилуйте меня, пустите! Напьюся — я свое лихо усыплю… А у тверезой лихо рядомъ со мной сидитъ, лихо мнѣ въ глаза глядитъ!»

   А пани все не велитъ пускать, да все столовникамъ жалуется: «что это за люди, пьяницы какія! Вѣрно ужъ у нихъ природа иная, чѣмъ у насъ… Посмотрите, какая вѣдь молоденькая, а ужъ напивается. Негодница! эхе! А дитя свое со всѣмъ забросила; погибаетъ дитя.»

   А они ей на это: «Ужасно! у этихъ людей ни стыда, ни совѣсти, ни души вѣрно у нихъ нѣту!»

   Да такъ и судятъ себѣ, смачненько ужинаючи, или просто такъ забавляючись.

  

XIII.

  

   А дитя тихо дошло. Однимъ утромъ прихожу я, хотѣла понянчить, накормить, вхожу — въ хатѣ темно,— собрались тучи тогда; вдалекѣ громъ гремѣлъ; вѣтеръ залёгъ гдѣ-то — тишь…

   Вхожу, смотрю, а дитятко ужъ глазками водитъ. Я къ нему бросилась, перекрестила. Вздохнуло оно разочекъ и душечка его отлетѣла… Ни Чайчихи, ни Насти не было дома. Я дитяточко обмыла, нарядила, столъ застлала и на столѣ по положила. Сбѣгала — свѣчечку купила, затеплила въ головкахъ… Ручечки ему сложила…

   Пришла Горпина, перекрестила, поцаловала холодную внучечку и долго надъ нею стояла, долго… пришла и Настя, веселая и пьяная: «Что это такое? — говоритъ. Дочка моя умерла?… Дочка, дочка милая! Рученьки мои холодненькія! личечко мое привялое! (Сама беретъ ея ручечки, цалуетъ, въ головку цалуетъ.) «Какая безгласная, нѣмая! прежде, то квилила тихонько; теперь нѣма?… Такъ вотъ это ты умерла? Хорошо, дочечка, хорошо!… Ей Богу хорошо!»

   А сама слезами обсыпается, будто и горюетъ и радуется она чему-то.

   Вдругъ вскочила поспѣшно: «Горѣлки надо, горѣлки! Люди будутъ: хоронить мою дочку придутъ… Да придутъ ли?… Что жъ? все таки надо горѣлки… побѣгу!…»

   И побѣжала, и до ночи не ворочалась.

   А мы тутъ разгоревали гробикъ, прибрали, зельечкомъ усыпали.

   Ночью Настя воротилась. Опять дитя за ручки брала, опять въ головку цаловала. Около гробика и свалилась и заснула, и все: «хорошо, хорошо, ей Богу хорошо!» все эти слова твердила.

   А утромъ проснулась, увидала гробикъ, вздрогнула, побѣлѣла: «умерла!» промолвила, словно она того и не знала, забыла… Къ дитятѣ; я ее отвожу: «Настя! Настя!»

   «Пустите! — крикнула — пускай посмотрю! Я еще до сихъ поръ ее не видала, до самой ея смерти.»

   Глядѣла — глядѣла, какъ-то утихала все, будто смирялась… и вышла изъ хаты.

   Мы и схоронили дитя — ее не было; послѣ ужъ пришла — пришла въ этотъ вечеръ тверезая и бѣлая — бѣлая, истомленная такая; пришла, ничего у насъ не спросила… Послѣ этого опять еще горче запила.

  

XIV.

  

   Не день и не два вѣдь житье-то такое длилося… матинка, два года! Какъ вдругъ Настя съ разу бросила пить, ни куда и шагу съ двора не ступитъ; а сама въ такой тревогѣ! въ лицѣ мѣняется, вздрагиваетъ, трепещетъ — вотъ словно она себѣ смерти или воли ждетъ. Спрашиваю — молчитъ. И такъ три дня прошло. На третій день въ вечеру промолвила слово: «обманулъ!» «Настя, голубушка! — говорю ей, «что съ тобою такое? Скажи жъ мнѣ, моя безталанная!»

   — Что я сдѣлаю? что придумаю?.. Я пойду къ нему, пойду… Или я его съ бѣлаго свѣту сгоню, или сама пропаду. Онъ меня увѣрилъ, что въ понедѣльникъ волю пришлетъ… Пойду, пойду, хоть задушу его… Можетъ, полегчаетъ… Вырвалась у меня изъ рукъ, да и побѣжала. Я за нею; сама старухѣ кричу: «бѣда, горе будетъ»!

   А Чайчиха только головою кивнула, слова инаго она и не ждала.

   Бѣгу я да кричу: «Настя! Настя! подожди меня! Я съ тобою хочу идти… Я тебѣ во всемъ помогу!..» Не слушаетъ, бѣжитъ. Надо было мнѣ домой воротиться. Нѣту Насти до ночи; нѣту ночью; не пришла и днемъ. Посылала насъ пани ее искать. Искали мы — не нашли.

   Коли такъ — на другой уже день, въ обѣднюю пору идетъ она и два москаля ее провожаютъ.

   Бросилась я къ нимъ: «Голуби вы мои сизые! Что вы съ нею хотите дѣлать?»

   — Вотъ баба одурѣла! Вѣрно и всѣ вы дурацкаго роду! говоритъ мнѣ сухопаренькій рыженькій москаликъ, размахивая бумагою.

   — Тутъ ей вольная воля, тутъ бы выбрыковать, а она и остальной толкъ и разумъ потеряла!»

   Какая воля? спрашиваю.

   — А вжежъ! вольная будетъ — вотъ какая! Уже порѣшили въ судѣ. Какой за нее паничъ хорошій старался!

   А другой москаль:— «Эге! небось за старую никто-бъ не постарался — пропадай старая!»

   И шутятъ такъ-то межъ собою.

   А Настя бѣлая, какъ платокъ, ни печальна, ни весела — вотъ словно каменная.

   Выбѣжала Чайчиха, говорю ей, не вѣритъ и слушать не хочетъ. А пани перепугалась; то за тѣмъ знакомымъ шлетъ, то за другимъ; плачетъ, совѣту проситъ, жалуется. А мы ждемъ-дожидаемъ: смерть или воля горемычнымъ намъ будетъ. Мутилося у насъ этакъ цѣлую недѣлю; совсѣмъ ужъ рѣшили, что мы вольные, а пани все еще не хотѣла насъ пустить; да ужъ надо было отпустить.

   Вотъ какъ собрали насъ въ послѣдній разъ, да объявили намъ что мы вольные, бумагу намъ въ руки дали, вышли мы за ворота панскія — какъ зарыдаетъ тогда Чайчиха!.. Рыдаетъ, рыдаетъ такъ, Господи, да только причитаетъ: «ой свѣтъ, ты, мой милый, свѣтъ ты мой прекрасный!»

   Сошлися сосѣди, толпятся на улицѣ, обступили насъ, поздравляютъ, сами съ нами плачутъ, а насъ уговариваютъ. А Чайчиха имъ на то: «Сестрицы! братики! родина! (такъ-то ужъ величаетъ ихъ!) не заказывайте, не уговаривайте — пускай поплачу! Я двадцать лѣтъ не плакала!»

   И такъ она выговорила эти слова, что всѣ опять горючими слезный залились.

   Какъ я на нее тогда глянула, тогда я только увидѣла, что за добрыя у нея очи, что за ласковая улыбка — словно это не та Чайчвха молчаливая, мрачная, суровая… Да взглянула она на свою дочку, омрачилась, закручинилась опять тяжко. А Настя стоитъ, на всѣхъ, на все смотритъ да шепчетъ: «я ужъ сегодня выпила… шумитъ у меня въ головѣ…» А потомъ: «Люди добрые! — простонала — вольная ли я, или я только пьяная?»….

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

  

XV.

  

   Давняя Настина подруга, Кривошеинкова, приняла насъ къ себѣ въ хату. Собралось еще сосѣдочекъ добрыхъ туда къ самъ, да и совѣтуемся, совѣщаемся. Только Настя, какъ сѣла въ уголкѣ, какъ опустила голову — словно замерла.

   — Настя! — кличемъ,— иди-ка въ совѣтъ, посовѣтуемся!

   — Голова болитъ! отвѣтила. На другой день еще хуже она захворала; ужъ съ этого дня и не встала. Таяла она, какъ свѣчечка. Никого не узнаетъ; страшно глядитъ, и все за голову себя хватаетъ. «Горитъ, горитъ!» говоритъ.

   На пятый день, она поднялась на постелѣ, платка ищетъ, вскакиваетъ, будто куда хочетъ побѣжать.

   — Настя, куда это?

   — Горѣлки хочу!.. Пойду, пойду!..

   Мать заплакала, проситъ: «Дочка моя, опомнись!»

   — Пустите меня, пустите!

   — Куда жъ тебя пустить? Ты на ногахъ не устоишь… ляжь!

   — То убейте меня, убейте! закричала ломаючи руки.

   Положили ее опять на постель. Начала она метаться; начала стонать, кричать.

   — Я вольная, вольная… ну, хорошо! И вольная, и пьяница и ледащо…. Куда-жъ мнѣ голову преклонить? гдѣ? Добрый хозяинъ выгонитъ: «пьяница, ледащо, надо ее съ своего двора выгнать! скажетъ — и выгонитъ, и хорошо сдѣлаетъ… ей-Богу хорошо сдѣлаетъ.» Къ ночи ужъ совсѣмъ она изъ силъ выбилась, только тихо стонала да просилась: «Не гоните меня, не гоните — пусть я хоть крошечку отдохну! Матинька, я вѣдь ваше дитя — не гоните!»

   Все ей представлялось, что ее гонятъ. И дитя свое вспоминала. «Схороните, схороните мое дитя, шепчетъ, оно ужъ давно умерло»!

   Такъ, въ полночь, приподнялась на постели…

   — Зима лютая — вымолвила — куда вы меня гоните»? И упала.

   Это ея послѣднее слово было.