Люба

Автор: Василевский Лев Маркович

Лев Василевский

Люба

   В лечебнице дремала еще та целомудренная тишина, какая бывает всегда ранним утром. Еще не нанесли люди своего ежедневного мутного горя, своих бессонных тревог.

   В ушах у Александры Ивановны еще отдавался четкий стук ее ботиков по снегу, и от этого хрустящего стука разливалось по жилам ощущение чего-то бодрого и призывного.

   Приветливо козырнул докторше солидный швейцар, ловко помог раздеться служитель и ласково поздоровалась из своего окошечка кассирша, круглолицая и добродушная Софья Тихоновна.

   — Тут для вас, доктор, письмо есть. И журнал принесли медицинский.

   Бывая в лечебнице утром и вечером, Александра Ивановна перевела свою корреспонденцию сюда.

   — Спасибо, голубушка, — сказала она звонко и прошла в свой кабинет с бело-синей надписью: «Женские болезни и акушерство». Положила письма на стол и, не торопясь, стала надевать халат.

   Было приятно, стоя перед небольшим зеркальцем, чувствовать свое молодое, крепкое и свежее тело. А над ухом оттачивала свои забавно округленные фразы фельдшерица:

   — Состояние Селезневой внушает к тому же подозрения на «tbc», принятие же ею пищи внутрь, а также деятельность выделительной системы…

   — Хорошо, милая, — вы простите, что я прерываю. Но ведь там, наверное, уже больные есть? Ждут, ведь?

   — Да, Александра Ивановна, есть одна. Кажется, насчет аборта.

   — Опять? Боже, какая тоска! Ну, что делать, зовите!

   В комнату вошла, пугливо озираясь на непривычную белую мебель и на стеклянный шкаф с инструментами, юная девушка. Затуманенные слезами округлые глаза, скованные полудетские движения. На белом фоне мебели резко выделились наивный передничек и форма: коричневое гимназическое платьице.

   Она села на кончик стула, и было ясно видно, как дрожит у нее верхняя губа капризного детского рисунка, как кровь заливает ее розовые уши, как колено ерзает под столом. Она обхватила обеими руками стеклянный колпак на микроскопе и застыла, угнетенная и растерянная.

   — Что у вас болит? Давно ли? Когда началось?

   Чтобы дать девушке успокоиться, Александра Ивановна говорила безразличным официальным тоном, делая вид, что записывает что-то.

   — Расскажите все по порядку. И воды вот выпейте.

   Девушка долго молчала, собирая силы. Откашливалась, смотрела в потолок и, наконец, заговорила сдавленно и хрипло.

   История обыкновенная до банальности, но Александра Ивановна еще не приобрела спокойной объективности профессионалов: женским — не докторским еще — сердцем переживала она каждое маленькое горе, с которым сталкивал ее врачебный долг. Особенно же волновали катастрофы из той жуткой области, где беременность вместо высшего счастья становится проклятием, источником горя и позора.

   Глупенькая розовая девочка! Она так безгранично наивна, а на катке в Таврическом саду так легко завязываются знакомства, которые… которым… словом, мама ничего, ничего не знает. Если она узнает — конец. В прошлом году уже был в третьей гимназии такой случай. Классная дама перехватила тогда письма, все узнали и Елене Фирсовой пришлось зарезаться бритвой — у брата своего взяла, у офицера…

   Глупенький розовый цыпленок. Даже теперь не осмысливает всего, что произошло и, главное, что ее ожидает. Только смутно чует, что стряслось что-то неслыханное, и, зажмурив глаза, барахтается, чтоб выбраться из топи. Вот и в лечебницу так пришла — по дороге в гимназию. Сумка с книгами у швейцара, верно, осталась…

   С тем оттенком гордости, почти покровительственной, какая часто бывает у молодых женщин по отношению к девушкам, Александра Ивановна приступила к исследованию. Подозрения оправдались, но девушка оказалась совершенно здоровой и отлично сложенной.

   — Одевайтесь, милая. Бы беременны, это верно. Но вы вполне здоровы и можете хорошо родить. Никакой операции вам не надо и я не вправе делать ее. Ждите спокойно.

   — Как? Что вы… что вы говорите? Да ведь это же немыслимо! — растерянно лепетала она, застегивая голубой лифчик и не попадая в петли. Как же это? Ведь я не могу… Мама же не знает. И у нас в гимназии… Мне, значит, как Фирсовой придется… бритвой или уксусной кислотой, или как-нибудь…

   Было тоскливо и скучно в сотый раз повторять одно и то же, успокаивать и убеждать. Александра Ивановна потянулась к звонку, чтобы поручить остальное фельдшерице. Девушка поняла этот жест, как приглашение уйти, судорожно взвизгнула. Начинался истерический припадок.

   Вместе с фельдшерицей уложили ее, дали понюхать нашатырного спирту. Потом Александра Ивановна оставила ее на попечение фельдшерицы и с неопределенным чувством какой-то вины перед девушкой ушла в другой кабинет.

   Конечно, она глубоко права в своем протесте, эта наивная девочка, на слабые плечи которой слепая природа хочет возложить непосильное бремя материнства. Если бы она даже преодолела негодование и проклятия родных — что вышло бы из этого? Ведь все-таки у нее сейчас не раскрытый еще мозг, не развернувшееся сердце! Она не разбирается в людях, не знает жизни, беспомощна, как слепой щенок — ей ли быть уже матерью?

   Наверное, ей не больше шестнадцати лет. И, пожалуй, нравственный закон здесь был бы против формального, который запрещает врачу вмешаться…

   Другое дело уже познавшая жизнь вполне взрослая девушка: если ее вне брака постигает беременность, то она должна отвечать за свои поступки — природа вправе этого требовать. Но зато природа умеет и вознаградить ее за это великими радостями материнства.

   Из другой комнаты теперь доносились только слабые всхлипывания и монотонные увещания фельдшерицы. Вот они обе вышли из кабинета, идут по коридору. Вот шаги затихли на повороте.

   Александра Ивановна вернулась в свой кабинет. Больных, к счастью, больше не было. Успокоилась понемногу и тут вспомнила о письме. Машинально скользнула взглядом по надписи на конверте… «А. И. Ручко» — взрезала и стала читать.

   Неровные, написанные карандашом, торопливые строки.

   «Пишу тебе, Саша, хотя знаю наверное, что ни к чему не приведет. Ах, Саша, Саша! Зачем мы с тобой встретились! Зачем сверкнул этот беглый, ослепительный луч, после которого…».

   Александра Ивановна с недоумением и беспричинной тревогой перевернула лист. Подпись «Люба» ничего не объясняла.

   «…ослепительный луч, после которого остались только дым и копоть: мне предстоит целая жизнь, полная мрака и слез…».

   — Какие топорные провинциальные фразы! Откуда это? Да, так и есть: письмо из Вологды. Но у меня там никого нет. Кто же она, эта Люба? Чем и когда я ее огорчила!

   «… Это был сумасшедший день — день нашей встречи. Если бы была любовь или хоть сильное желание, но в том-то и ужас, что этого не было и следа. И все-таки я должна гибнуть, опозоренная, выгнанная со службы, брошенная всеми! Ведь пойми, провинция же, захолустье! Как только это станет заметно — теперь уже третий месяц, Боже мой, Боже! — меня сейчас же выгонят из конторы, засмеют, заклюют, со света сживут…».

   — Ничего не понимаю! Она беременна, эта Люба? И вне брака? Но причем же я здесь? И кто она, наконец? Раньше розовая гимназисточка, теперь эта провинциальная девица,

   Александра Ивановна заперла дверь на крючок, села к окну и продолжала читать.

   «… Ах, Саша, Саша! Мне уже 28 лет, я бедна и некрасива. Я надеялась дотянуть до старости без радостей любви, но и без нищеты и позора. Меня не хватило даже на это: я не сумела отстоять себя против твоего натиска! Ты был самоуверен ты был по-петербургски дерзок, и я…».

   — Что это значит? — Александра Ивановна лихорадочно схватила опять конверт со стола; разгадка странного письма уже мелькнула в мыслях. Так й есть; это чужое письмо, оно адресовано не ей, а брату, Александру Ивановичу Ручко.

   Актер, вечный бродяга — он ведь предупредил ее, что будет получать письма по адресу ее лечебницы. Ну да, так и есть: «женщине-врачу А. И. Ручко для А. И. Ручко». Но ему пишут так редко — это всего второе письмо: была еще открытка от какого-то портного из Москвы.

   Она, значит, прочла чужое письмо! И письмо такое глубоко интимное, такое потаенное! Какой стыд, какая гадость! И что теперь с ним делать! Вложить обратно в конверт и отдать брату, откровенно рассказав все и повинившись? Он, кстати, как раз сегодня должен приехать из своей поездки по западному краю.

   Но нет, это невозможно. Не такие у них с братом отношения, и если обнаружится, что ей известны такие его тайны — они никогда больше не будут в состоянии взглянуть друг другу в глаза.

   Она, ведь, врач и, значит, далеко уже не наивный ребенок, боязни слов и «pruderie» между ними нет места, но воспитание в суровой патриархальной семье на Волге привило им инстинкты, с которым у обоих нет сил бороться. О таких вещах она не может говорить с братом — именно с братом и только с ним. И он с нею — тоже.

   Однако, что же пишет эта Люба? Надо кончить — все равно уж: гадость сделана.

   «… Я уступила, рабски поддалась твоему животному порыву — капризу, вернее. И что всего хуже — я отрезвилась и пожалела о происшедшем тогда же, на другой день. Я бросилась к тебе в театр, но не решилась подойти… Спряталась в тень, когда ты проходил мимо. Подлая жалкая раба!

   Теперь ты, наверное, даже не смеешься надо мной — ты попросту забыл о глупой, некрасивой, никому не нужной Любе где-то в Вологде. За эти три месяца ты исколесил еще двадцать Вологд и растоптал жизнь еще двадцати Любам…

   Я гибну, я на краю пропасти — слышишь ли ты, Саша? У меня даже не хватит решимости умереть вовремя, с достоинством — до последней возможности буду я терпеть, а когда услышу первое шипение, первое глумливое слово — подло и смиренно задушу себя полотенцем в моей девичьей кровати»…

   Александра Ивановна стиснула зубы, встала у окна. На Невском уже кипела жизнь, нарядная и многоголосая. «Я гибну — слышишь ли ты, Саша!» Какой это ужас, Боже мой!

   Странно и зловеще то, что они оба Саши, и она и брат. От этого кажется, что вопль неведомой опозоренной девушки из далекой Вологды направлен именно к ней, тоже женщине, близко понимающей и чтущей женское горе. К ней, а не к брату — актеру, мужчине «как все», жадному и неразборчивому эгоисту.

   Если бы она даже переломила себя и вернула письмо брату —

   разве из этого что-нибудь вышло бы? Он придумал бы, отводя лгущие глаза в сторону, что-нибудь обнадеживающее и «благородное». Он выразил бы свое сожаление и сочувствие — даже вполне искреннее, пожалуй, — заявил бы свою решимость помочь «во что бы то ни стало» — и так же искренно на другой же день забыл бы и о Любе, и о Вологде. А письмо осталось бы лежать в старом пиджаке.

   Нет, так оскорбить доверчивую, поруганную душу девушки и ее тайну она не способна. И Александра Ивановна, едва отдавая себе отчет в том, что делает, отвернула кран от газовой горелки, зажгла газ и поднесла угол серого квадратного конверта к жужжащей струе пламени.

   От письма скоро осталась затейливая, долго тлевшая грудка пепла. «Дым и копоть», как Люба пишет об ожидающем ее будущем…

   Было такое ощущение, что совершилось нечто бесповоротное, положившее в жизни глубокую грань.

* * *

   За обедом дочь Александры Ивановны Валя длинно и сбивчиво рассказывала о сегодняшних событиях в школе, и Александра Ивановна с усилием слушала ее: маленькое, самолюбивое сердечко очень обижалось, когда мама плохо слушала.

   — Да, да, моя девочка, я очень рада. А теперь кушай, суп простынет.

   И она обдергивала платьице Вале и покрепче завязывала салфетку. Девочка доверчиво и нежно подняла глаза вверх, к наклонившейся над нею Александре Ивановне,

   — Валя положительно становится хорошенькой. За нею будут много ухаживать, — подумала она и впервые от этой мысли ощутила не радость и гордость матери, а что-то похожее на тайную тревогу и скорбное предчувствие.

   В Валиной косичке чудится тяжелый пышный узел волос, как у этой коричневой гимназисточки на приеме. А как причесывается Люба?

   Александра Ивановна переломила себя и стала расспрашивать о школе. А после обеда пошла с Валей погулять в садик. Пока девочка возилась с санками, томила потребность рассказать кому-нибудь о письме, о бедной далекой Любе, о невероятном поступке Саши.

   Хоть бы пришел кто-нибудь, близкий и чуткий. Если уж помочь нельзя, если нечем искупить вину перед Любой, то хоть бы сказать вслух обо всем, поплакать с кем-нибудь.

   К чаю, когда Александра Ивановна вернулась с вечернего приема и уложила Валю спать, пришла ее мать. Устала она, бедная, подымаясь на пятый этаж, и долго молчала, тяжело дыша. А потом говорила о разных хозяйственных пустяках, и на лице у нее были забота и нежность.

   Разве ей рассказать? Нет, ей было бы слишком больно. Ведь ее брат — ее кровь, они ей дороже и краше всего.

   Провели часа полтора в тихой беседе две взрослые женщины, оберегая сон третьей — маленькой Вали — и разошлись. Мама заторопилась к себе на Остров — как бы трамвай еще захватить, — а Александра Ивановна скоро легла.

   Причесываясь перед зеркалом на ночь, она с каким-то новым ощущением стыда и боязливого недоумения прикрыла платком полуобнаженную грудь и голые руки.

* * *

   Ночью приехал брат. Он зашел к ней в спальню, осторожно и нежно разбудил ее поцелуем в висок и сел рядом на постели.

   — Здравствуй, Шурок! Жива, здорова?

   — Ай!

   Крик вырвался пронзительный и пугливый. Она не сразу сообразила, кто это.

   — Ах, это ты? Я испугалась сразу. Ты из Вологды?

   — Из какой Вологды? Бог с тобой, Шурик! Я из Вильны прямо. Ты прости, если я тебя испугал. Но поболтать хотелось. А что мама? У Валюни я уже был. Поцеловал сонную. А почему ты о Вологде спросила? Снилось, что-нибудь?

   — Снилось, ты говоришь? Да, да, снилось, вот именно. У меня сегодня в лечебнице больная была, беременная. Гимназистка еще. Впрочем, что это я! Ты надолго в Петербург?

   Она натянула одеяло до подбородка, подобралась вся, отодвинулась подальше и приготовилась слушать, замкнутая и отчужденная.

   Саша некоторое время не замечал этого, был оживлен и нежен, но скоро умолк.

   — Ну, ты, видно, спать хочешь, сестренка. Бог с тобой, спи. Пойду и я. Мне куда же — как всегда, в кабинете? Ну, спи спокойно.

   Александра Ивановна осталась одна. Сон прошел, обступали мысли, все более запутанные и неразрешимые.

   Как понять, как примирить все это?

   Противоречиями полна жизнь, особенно в отношениях полов. Ведь вот Саша: в его голосе неподдельная чистота и нежность — не все же он, значит, растратил, не все цветы своей души растоптал? А все-таки мог смертельно обидеть девушку… Обобрал нищую, отнял доброе имя и спокойствие — последнее и единственное, что у нее было…

   И что всего непонятнее — отнял не в пароксизме страсти, без желания даже, а так, мимоходом, по привычке, ставшей обрядом и целью… Обобрал — и сейчас же забыл об этом.

   Неужели и ее покойный Всеволод с его лицом проповедника и скорбными глазами, какие бывают у обреченных на раннюю смерть — неужели и он был такой же?

   Непонятно все это, противоречиво и бессмысленно.

   Поздно ночью уснула снова Александра Ивановна, уснула тяжелым сном, так и не приняв никакого решения о Любе, не найдя никакого выхода.

   Утром вышла к чаю поздно, опоздала в лечебницу. Валя уже давно ушла в школу, а Саша лежал на диване в столовой с папиросой в зубах и с газетой. Он обрадовался, несколько раз звонко поцеловал ее, что-то рассказывал о своей поездке, о новостях, вычитанных в газете…

   — Да что ты, Сашурка, все молчишь? Нездорова, верно? Или влюблена, может быть? Ой, неспроста ты ночью вдруг про Вологду вспомнила: верно, есть там кто-нибудь…

   Александра Ивановна как-то сразу загорелась терпкой, невыносимой болью и негодованием. Дышать стало нечем.

   — Да, ты угадал. Есть там кое-кто! Я сегодня же туда еду.

   Сказала — и сама удивилась: за минуту перед этим не знала, что и как она скажет, как ответить на призыв Любы, на ее вопль о помощи.

   — Вот оно как? Что же, сильное увлечение? Четырнадцатым номером, как у нас говорят, у актеров. Впрочем, глупости все это: ты у нас такая сдержанная, такая серьезная женщина. Не верю я.

   — Сегодня же еду туда, — повторила она и, пристально вглядываясь в брата, прибавила:

   — У меня там больная. Вызывают. Письмо получила.

   — A-а, так! Вот какая ты стала знаменитая — уже выписывать стали. Что же, секретные роды, должно быть?

   — Да, да, именно секретные роды. У Любы! Необходимо сделать аборт. Ее обманули, ты понимаешь? Нагло обманули…

   — Как ты фамильярно, однако! Просто Люба… Даже без отчества… Вот она, профессиональная тайна, что значит! Забавно! Должно быть, ты ее уже не в первый раз… Даже подружиться успели…

   Он безмятежно и весело смотрел в ее остановившиеся, налитые тоской глаза, и его голос звенел открыто и просто. Было очевидно, что ни Вологда, ни даже имя его мимолетной добычи ничего не пошевелили в его сердце, не сделали и ряби на прозрачной поверхности его памяти. Таковы мужчины, даже лучшие — таков был и Всеволод. Такова жизнь.

   Александра Ивановна взяла себя в руки и ничего не ответила. Только сосредоточенно поблескивали ее глаза и выражение почти физической брезгливости залегло в углах тонких, ставших презрительными, губ.

   Если такова жизнь, то стоит ли, в конце концов, быть деликатной, сдержанно обращаться с людьми, красиво говорить и думать?

   И ей захотелось дать на минуту волю тому грубо эгоистичному и звериному, что дремлет в каждой душе.

   С трудом оторвавши от брата глаза, в которых дрожали отвращение и гнев, она позвала горничную.

   И голос ее прозвучал резко и надтреснуто.

   — Глаша, уложите мой чемодан, я уезжаю на несколько дней. В Вологду. Положите ящик с инструментами для операции. Да, вот еще что, — она продолжала глухо, прерывисто, — Александру Ивановичу не нравится у нас… диван в кабинете твердый. Он сегодня же, сейчас переезжает в гостиницу. Так что, Глаша, соберите его вещи…

  

—————————————————-

   Источник текста: журнал «Пробуждение» No 5, 1914 год.

   Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.