Недоразумение

Недоразумение

ПОВЕСТЬ.

I.

— Антон Иванович! а Антон Иванович! куды это нониче поехал ваш барин? говорила молоденькая, быстроглазая девушка, выглядывая в полуотворенную дверь квартиры Павла Александровича Валова.

— А на-чтó вам, любопытная вы едакая Даша, отвечал занимавшийся чисткою сапога человек, наружности солидной, лет сорока пяти, роста среднего, с лицом белым, носом и ртом обыкновенными, волосами и бровями русыми, глазами серыми, особенных примет не имеющий.

— Ах, какие вы странные уж и спросить-то ничего нельзя у вас; да я его встретила, когда наших усаживала. Богу молиться уехали к Сергию всей семейкой.

— А усач-то ваш с ними, Дарья Пантелевна? лукаво спросил человек, прищуриваясь одним глазом.

— Всех забрали, отвечала Даша. Дома только Ольга Андревна, да я….

— Так взойдите ж, хорошенькая вы едакая! Ольга то Андревна спит всегда, а вы и ответ мой узнаете, и себя не простудите… Погода-то ишь ты какая! а ты в сенях в одном платьице стоите, долго ли простудиться! Он весна то здешняя – хоть бы и совсем ее не было!…

Даша едакая, Дарья Пантелеевна тож, не заставляла долго просить себя, ей самой хотелось побывать в соседской квартире; Антон Иванович, – встречавшийся с нею беспрестанно, по той же самой причине, по какой Пирам и Тизбе полюбили друг друга, то-есть по причине близкого соседства, – то на лестнице, – то в лавочке, много говорил о богатом убранстве комнат барина. И вот она живо скрипнула дверью, шорхнула платьем и очутясь пред Антоном Ивановичем, ударила его по руке и сказала тоном оскорбленного самолюбия:

— Неучтивец вы!… перед женским полом сапоги продолжаете чистить….

— Да не успел я еще и оставить-то их, а уж вы тут как тут. Ишь прытки-то вы больно, Дарья Пантелевна …..

Но эта выходка осталась неотплаченною; Даше нужно было залучить благорасположение Антона Ивановича, мимо которого нельзя было попасть в заманчивые комнаты Валова; боясь не выдержать долго, она пошла прямо к цели.

— Чтó-ж вы не покажете мне комнат барина? Я ведь и зашла-то только посмотреть их….

— Коли только за тем и пришли, так извольте довольствоваться, отвечал Антон Иванович, с приятной улыбкой отворяя дверь.

— А у вас без барина на ключ не запирают дверей? спросила Даша, входя в комнату.

— Нет, Павел Александрович об этом не приказывал.

— Ах, как хорошо! вскричала Даша, очутившись в кабинете Валова.

Женское врожденное чувство изящного подшепнуло ей это восклицание, – да и не одна Дарья Пантелеевна вскрикнула бы от удовольствия, увидев убранство квартиры, показывавшей в ее хозяине человека достаточного, и свидетельствовавшей в пользу художнического такта его. Каждый стул, каждая безделушка имела там свою идею и, казалось, не разрушая гармонии целого, нельзя было бы расстановить этих вещей иначе. Пунсовые, шелковые занавесы на двух окнах, кокетливо приподнятые бронзовыми скобками, смягчали резкие лучи света и сообщали розовый, приятный оттенок всем предметам. Несколько затейливых горшков с цветами, бросались в глаза яркою, раннею своею зеленью. Из углов выглядывали насмешливый Сатир и задумчивый Хронос. Совершеннейшее олицетворение горячей мечты художника, сладострастная Венера, красовалась дивною законченностью форм своих и ослепительной белизною. Несколько мягких диванов, шкаф с книгами, письменный стол с разными безделушками, несколько картин и портретов, ковер с изящным рисунком и камин – все сообщало комнате характер спокойный и веселый, все показывало, что хозяин хочет, чтобы ему было удобно, а не старается пустить пыль в глаза посетителям мишурным великолепием безвкусия.

Другая комната, служившая Павлу Александровичу залою, вся дышала необыкновенною легкостию. Белые, глянцовитые обои стен окаймлялись узорчатым кружевом грациозных стульев орехового дерева; кисейные, прозрачные занавесы, на больших светлых окнах и портьеры; беседка с плющем и превосходный флигель Лихтенталя, составляли все убранство залы.

Дарья Пантелеевна с непритворным восхищением перебегала от одной вещи к другой, рассматривала со всех сторон, закидывала Антона Ивановича вопросами; ее, привезенную из деревни помещицею Ярыгиною, соседкою Валова, и в течении пяти лет почти никогда не выходившую из господской квартиры, походившей на мебельную лавку, поразила простота и изящность обиталища, недавно переехавшего соседа. Антон Иванович наслаждался молча смущением и удивлением девушки, вероятно полагая, что оченно-прекрасное убранство барских комнат придает и его особе несколько личного достоинства.

— А скажите, очень богат барин ваш?

— Не то, чтобы очень, а таки имеет….. мы и оброку почти не берем, и жалованья не много получаем, а живем, благодаря Господа, как видите.

— Отчего-же к барину никто не ходит?

— А будто не знаете…. сказал Антон и посмотрел на Дашу так выразительно, что она невольно вспомнила чтó-то очень смешное….

— Да, да, правда, вот как судьба-то распределяет дары свои; все дает, и ум-то, и добродетель, и богатства… так вот, не забывайся человек!… изъянец какой-нибудь и прицепит….

— А будто уж и никто не ходит, продолжал после некоторого молчания Антон; а ходит два раза в неделю Аллер, настройщик из Немцев, да почти каждый день ходил Ланитский; вот теперь, так уж и он-то не будет ходить.

— Отчего-же?

Антон Иванович несколько минуть не отвечал, потому-ли что его поставил в тупик вопрос Даши, оттого ли что не расслышал вопроса или от чего нибудь другого; только он с минуту промолчал.

— Да оттого же не будет ходить, что кого же провожать поехал Павел Александрович, как не его?… домой, в губернию уезжает сегодня Дмитрий Платонович… уж как же и уговаривал его вчера барин не ехать! Целый час бился. Не уезжай, говорит, Митя, ей Богу, не уезжай, чтò ты меня оставляешь одного совершенно…. я, говорит, ведь всем чужой здесь, я говорит, ведь урод, знаете…. а у самого слезы на глазах так и дрожат…. Да и что, говорит, тебе ехать от ударов каких-то! надобно, говорит, воевать, да завоевывать…. вот, говорит, посмотри на меня…. Никто и знать не хочет, а я себе не унываю…. Пускай я такой, — и все кой-кому нужен…. Эх! Митя, все перемелется, мука будет…. В Петербурге все полегче!… А тот все свое: состоянье, говорит, расстроил…. Так бери, говорит барин, у меня деньги, живи со мной, сквитаешься, только не уезжай, голубчик ты мой…. И долго потом чтó-то по французски говорили. Поздно ушел Дмитрий Платонович, а сегодня, все-таки уезжает. Барин ходил весь вечер вчера как убитый, и за фортупьяны не садился и в должность сегодня не пошел, а этого с вами еще никогда не бывало!…

Даша печально покачала головой.

— А впрочем, кажись, он очень добрый, сказала она.

— И, и…. как добр!… уж я его с пеленок знаю… скромен, тих, лишний раз меня не потревожит, сам и разденется, и оденется и все сам себе сделает, все говорит: пожалуста Антонушка, или Антон…. Утром встанут, да в должность уходят; придут, принесу им обед; они покушают, трубочку покурят, с полчаса походят по комнате, да и сядут, на фортупьянах играть; и играют уж-то они играют!… да так жалостно, что иной раз душу всю готов бы выплакать слушая…. иногда сходят прогуляться, или читают до ночи. Ты, говорит, Антонушка, спи себе, а я посижу. Иной раз с настройщиком сидит и толкует с ним. Ну, не ангельская ли душа? Чтó ему настройщик? Пара, чтó ли? А нет, ведь сидит, да и разговаривает и руку жмет ему; а ваша-то барыня сколько раз зазывала его к себе? Нет, нейдет. — Чтó мне, говорит, в ней? О чем я буду с нею разговор вести?… Там, говорит, съедят меня и осмеют…. А ведь Павел Александрович дитею красавцем был….

— Неужто красавцем?…

— Да, как же, весь в отца, да в матушку, а Александр Петрович был из себя видный, красивый мужчина. Анна Федоровна не нарадовывалась ребенком…. такая была, все хотела, чтобы кругом ее пышно, да красиво было…. все в Могилках ласкали, да нежили Павла Александровича, да случись у нас нянюшка. Татьяна Ивановна, ночью ребенка из колыбельки и повыронила…. ну, известное дело, чтó дитя?… Трудно ли нежные его косточки попортить…. он на спинку и упал…. да и заплакал… проснулась, испугалась нянюшка. Татьяна Ивановна, да чтó станешь делать?… убаюкивала, убаюкивала, а тут как нарочно раньше господа домой вернулись, — матернее-то сердце вещун…. подходит к колыбельке, хочет поцеловать, да благословить Пашеньку, а Пашенька знай себе вопит, стонет…. Чтó такое? что такое? всполошились, послали в город нарочного за лекарем. Взныло сердце у нянюшки Татьяны Ивановны, стала она просить прощенья и все рассказала… разгневалась, страшно разгневалась Анна Федоровна, даже глаза кровью налились, пожаловались Александру Петровичу…. да чтó уж тут жалоба!… У Павла Александровича, знай себе, рос да рос горбочек.

— Скажите, какие ужасти!

— Это еще не все, горбочек-то был бы ничего, а на восьмом годе сделалась у Павла Александровича воспа…. прививать-то ее прежде прививали, да верно как нибудь на скорую руку…. пролежал месяца три в постели и всю красоту как рукой сняло…. а в болезни-то скончался Александр Петрович…. по духовной-то ему отцом 500 душ было оставлено…. так мы уж и в Нивеститет после десять лет жили.

В это время на лестнице послышались тяжелые шаги, и сиплый голос кликал Дашу. Старушка, произведшая этот шум, была Ольга Андреевна, домоправительница Ярыгиной, спавшая подобно баснословному Ильи Муромцу чуть ли не по двадцати пяти часов в сутки.

— Ну, сказала Даша, – проснулась! и заглянув в замочную скважину, она сбежала по лестнице в лавочку, взяла там пару яиц и возвратилась как ни в чем не бывало в девичью. Предание не сохранило встречи, которою приветствовала домоправительница Дашу.

Антон Иванович, по уходе Дарьи Пантелеевны постоял немного на одном месте, почесал у себя в затылке, надел на руку брошенный сапог, вооружился щеткой, и долго задумчиво мазал ваксой по голенищу, не попадая на передок обуви Валова…

II.

Павел Александрович возвратился домой бледный, расстроенный.

Еще утром он все еще надеялся, что вот Митя, его добрый Митя не уедет, но Митя уехал; он не мог не уехать. Валов вовсе не был уродом, хотя первое впечатление при взгляде на него было всегда не в его пользу. Несмотря на свои 30-ть лет, Валов, живший большею частию кабинетною, книжною, сосредоточенною в самом себе жизнью, мало знал людей, он не был, как мы уже видели из рассказа Антона Ивановича, уродом от рождения… У него была прекрасная, теплая душа, что не могло не сообщить чертам лица его некоторой мягкости, сверх того, он был человек с основательным образованием, отличный музыкант, но сосредоточенный в самом себе, не любивший заискивать, что и было причиной того, что в Университете, где он был вежлив и обходителен со всеми, познакомился и был дружен с одним Ланитским, и в Петербурге, где он прожил уже около десяти лет, не познакомился он ни с кем, кроме обрусевшего Немца-настройщика.

В разговорах с этим Немцем, в ученых занятиях, в службе, где, благодаря способностям Валова, он пошел быстро и занимал уже довольно значительное место, и в музыке проходило все время Павла Александровича. Кроме того, всякий день приходил Ланитский и друзья проводили долгие часы в задушевных разговорах, в воспоминании прежней студенческой жизни… Время шло быстро. В это время своей жизни, Валов был счастлив, как только может быть счастлив человек на земле, материальные потребности которого обеспечены, он мог и не служить, но служил, потому-что хотел быть полезным.

И так, Валов был счастлив; вся жизнь его освящалась сочетанием труда, сознательного таланта и дружбы, но претерпев много в ранней молодости, он боялся ввериться своему счастию и считал, что судьба дает ему свои благодеяния взаймы, за что рано ли поздно ли придется ему дорого расплачиваться… мнительность эта увеличивалась в нем день со дня, и часто, среди самого веселого разговора, любовно всматриваясь в бледное лицо Ланитского, он внутренне терзался боязнью потерять друга… Ланитский был моложе Валова несколькими годами. Несколько раз на радушные предложения Валова располагать его достатком как своим, благородный молодой человек отвечал:

— Не говори мне, Павел, о деньгах; пользуясь твоими, я перестал бы уже быть твоим другом; роль, которую я должен бы был принять на себя, слишком унизила бы меня в собственных глазах своих… не говори мне, Павел, никогда об деньгах.

Между-тем, любовь к матери, которая жила в Харькове и которой помогал он, и глубокая привязанность к Валову удерживали его в Петербурге; но однажды, после какой-то неприятности, Дмитрий Платонович вмиг сознал всю неопределенность и тягость своего положения; письмо старушки матери, умолявшей приехать, хотя в отпуск, сына-кормильца и единственного, оставшегося у ней от прежде многочисленной семьи, довершило все… Ланитский решился ехать служить в родной город, где скорее бы мог он найти хорошее место и быть подле матери. Сборы были не велики, небольшая, скопленная им сумма, давала возможность ехать и прожить до отыскания места. Мы знаем уже из несвязного рассказа Антона Ивановича, как принял это известие Валов, но к чести его должны сознаться, что в душе он совершенно оправдывал намерение Ланитского, но удерживая его, хотел только, чтобы он скорее возвращался; чтобы он хотя на время отложил свой отъезд, желая насмотреться на любимца души своей; но Ланитский уже дал себе слово, как можно скорее выехать из Петербурга…. Отсрочив же свой отъезд, он может быть решился бы пожертвовать собою для Валова; и жертва эта была бы тягостна для обоих. — На другой день друзья в последний раз обнялись на станции, пожали крепко друг другу руки, и дилижанс, переваливаясь с боку на бок, покатясь по неровной, первой весенней дороге, скрылся из глаз Валова… Удар, хотя и ожиданный, жестоко поразил Павла Александровича… Муж по рассудку, он был дитею по чувствам, и в возрасте положительности, в душе отчасти оставался еще романтиком.

Антон Иванович, увидав Валова, покачал головой… как он был бледен… казалось с отъездом Мити он потерял все. Ему было тяжело и скучно… в комнате казалось ему пусто.

Валов сел за фортепиано… оно грустно застонало под его пальцами, несколько струн оборвавшись, мгновенно поднялись к верху, и тотчас же опустясь, продребезжали печально, уныло….

Аллер, хотя это был его день, еще не приходил…. Павел Александрович высунул разгоряченную свою голову в форточку, чтобы освежиться; на дворе поднималась вьюга…. довольно многолюдная улица, в которой жил Валов, была совершенно пуста.

Чтобы сколько-нибудь развлечься от тяготевшей над ним идеи, Павел Александрович бросился на диван и стал разбирать свое прошедшее, но как мало и там утешительного…. вот выздоровление от тяжкой болезни и знание грустной вести, что любимый отец уже похоронен; вот оспа оставила следы свои на прекрасном лице его, а тут этот горб… Но вот первая встреча с Ланитским… опять счастие, и виною все он же, Митя… он помнит время, когда они сошлись, как-то робко и боязливо пожали в первый раз друг-другу руку, осторожно избегали откровенности, хотя душа рвалась навстречу… вот тихие отрадные вечера южного лета… беззнойное, заходящее солнце засыпает прощальными лучами своими белые хутора, благоухающие черешни, ароматический воздух доносит до слуха их щебетание птиц, а они сидят за городскими воротами и поверяют друг другу молодые, задушевные речи…

— Я люблю, Митя… говорит Валов, прекрасную панночку… Быть при ней, видеть ее, дышать с нею одним воздухом, вот моя жизнь, мое счастье. Слышу ли ее ласковый голос, сердце мое мрет и прыгает, гляжу ли на нее, мне и больно и весело… поведет ли она своими черными, глубокими глазками, зальется ли звонким смехом, душа, кажется, рвется из тела навстречу этим глазам, этому смеху… и вижу я глаза эти всюду и живет этот смех вот здесь, в сердце моем… Но, Митя, Митя…. она только так ласкова со мною, она не любит меня…. резвясь и прыгая, она все-таки и в шутку не называла бы мена горбуном, если бы любила меня…. грустно Митя, мое безобразие не позволяет мне любит женщины.

И оправдались грустные думы Валова, панночка вышла замуж; оскорбленное чувство глубоко запряталось в грудь Павла Александровича и еще милее, еще дороже стал ему Митя… Прошла юношеская любовь, а в душе осталось оскорбление, горькое убеждение, что он точно урод, если любимая панночка и товарищи — все заклеймило его этим прозванием… И тяжело было ему кончать курс, еще тяжелее ехать в Петербург, расставаться с Митей, которому надобно было пробыть еще в Университете, тяжело и в Петербурге, одному, искать и долго не находить места. Измучили его эти два года… но вот приехал Митя. Валову улыбнулось счастие: музыка и друг, друг и музыка составили весь его мир, он забыл о своем уродстве, и вдруг удар, уже предчувствованный сердцем, но тяжело отозвавшийся во всем организме Павла Александровича…

Не выдержала душа Валова всех этих тягостных мыслей, разразилась печаль его горячими, почти детскими слезами…. но они мало облегчили его… в душе также пусто, тяжело… хоть бы какое-нибудь рассеяние….

А между тем из залы раздавались нестройные, дисгармонические звуки фортепиано, которые, терзая его музыкальное ухо, отзывались тягостно в душе.

Мы забыли сказать, что во время мечтаний Валова, мимо, не заметив его, прошел в залу Аллер, и полагая что Павел Александрович в должности, принялся преспокойно за настройку фортепиано….

Почти в то же время как Валов услыхал звуки настраиваемого флигеля, Аллер услыхал его рыдания; он, не подозревая, что это плакал сам Валов, с удивлением заглянул в дверь….

Аллер был невысокой, сухощавый старичок, с редкими, седыми волосами, беспрестанно моргавший и не любивший много говорить. В последнее время труженической своей жизни, он сам сделался очень похожим на разбитое, старое фортепиано, и только Валов мог играть хорошо на этом инструменте, только под его пальцами вырывались из души Аллера человеческие звуки, потому что хотя Аллер и не любил говорить много, но не даром прожил на свете свои пятьдесят лет и вынес из жизни много опытности, теплоты и философии….

— Что это, что это? с изумлением вскричал добрый Немец: вы плакаит, милый херр Валов! и заморгал сильнее обыкновенного своими веками, что означало сильное душевное беспокойство. Валов уже оправился от минутного увлечения, он с чувством пожал руку Аллеру, и кротко сказал ему: — Не беспокойтесь, не беспокойтесь, добрый Готлиб Кристианович…. это пройдет, это так, ребячество, припадок…..

— Зачем пришел припадок?… Ей, Антонушка, стакан воды барину…. и, когда Антон явился, Аллер схватил с подноса стакан, и сам давал пить Валову, прыскал на него водою.

— Ну, теперь лучше, сказал Валов, которого тронули и рассмешили заботы Аллера — теперь совсем хорошо….

— А ведь я думал, что вы в должности….

— Нет, я не пошел, Готлиб Кристианович, я не хорошо себя чувствовал, да притом же я…. провожал Ланитского.

— Разве он умер?… вскричал так дико Аллер, что Валов вздрогнул. Ох, уж эта холера, холера!… вот и припадок то ваш где…

— Нет, он слава Богу жив, но уехал домой, в губернию, меня одного оставил….

— О? бедненький херр Валов…. а я еще вас пожурить хотел….

— За чтó это Готлиб Кристианович?

— За то, что вы не изволите беречь инструмента, такого инструмента, как ваш…. ох, если бы моя дочь такая имела….

— А ваша дочь играет?…

При этом вопросе глаза Аллера заблистали огнем гордости, он выпрямился.

— Моя то Луизхен? Как же…. она еще в пансионе первой музыкантшей была…. ох! продолжал Немец, глубоко вздохнув…. кабы я деньги имел, я бы ей теперь какого учителя нанял!… а то все забывает играть…. а в нашем положении это очень не лишнее; завтра умру и, так на послезавтра без куска хлеба не будет… можно бы место учительницы достать….

— Ех, Готлиб Кристианович, ведь учительницей-то быть не легко…. а Луиза-то Готлибовна должна быть еще очень молода….

— Завтра восемнадцать лет минет…. О! продолжал весело Аллер, моя Луизхен на этот счет героиня!… я отец, и не следовало бы мне так дитя свое хвалить, да нельзя; это такая девушка! что не будь я отец ей – право, на старости лет сам бы женился на ней… она, одна она только и привязывает меня к жизни…. и делается мне страшно, что по законам природы, скоро должен я ее лишиться…. он грустно опустил голову….

— Полноте грустить, вы совершенно здоровы и долго еще можете прожить – и при вас еще устроите ее судьбу…. положитесь на Провидение, без него воображение человека завлекает Бог знает куда; никакого видимого исхода, а тут вдруг какой-нибудь случай….

— Случай, медленно проговорил Аллер: что то не верю я в счастливые случаи, да и вы-то, кажется… в свою очередь скажу вам, полноте; мастера мы все на утешать да в жизни-то на одних утешениях далеко не уедешь…

Однако, я с вами заболтался, мне пора домой…. завтра ведь у нас праздник, один из таких дней, когда выгоняешь все горе из души, чтобы хотя бы один день прожить счастливо и покойно…

Валов сидел задумчиво; когда Аллер кончил и протянул ему руку, чтобы проститься, он медленно взял ее и сказал:

— Готлиб Кристианович, у меня до вас есть просьба… исполните ли вы ее…?

— Если вы только не спросите у меня звезды с неба, или чего нибудь другого в этом роде.

— Нет; желания мои не простираются так далеко…. но вот видите, я один, умираю от скуки…. мне бы хотелось несколько развлечься…. я хотел спросить вас: присутствие постороннего человека, человека тяжелого и угрюмого, не помешает ли радости вашего праздника?…

— О! нет! нет! вскричал Аллер, крепко сжимая руку Валова…. вы мне много чести сделаете, я буду очень, очень рад…. и Луизхен будет также рада…. Я жду вас завтра часов в шесть – адресс мой вы имеете.

 

III.

«Перенестись теперь, прошу я вас» в скромное жилище Готлиба Кристиановича Аллера, в одну из рот Измайловского полка, в небольшой, желтого цвета домик с зелеными ставнями, ярко, красною крышею и палисадником.

В этом то домике жили Аллеры. Боясь быть утомительным и выказаться человеком подобным тому, на которого Гораций написал целую сатиру, начинающуюся словами

Forte ibam via sacra….

автор, не-смотря на сильное желание поговорить побольше с читателями, ограничится только не многими словами в биографии Аллера: он пешком пришел в Петербург, сначала был в ученьи у какого-то булочника в Гороховой, потом бросил не удовлетворявшую его работу печенья хлебов и сухарей, перешел к инструментальному мастеру, жадно стал изучать внутренний механизм музыкальности, самоучкой захотел сделаться виртуозом – долго сомневался в своем таланте, наконец совершенно уверился в своей бездарности и в наказание себя, за самопроизвольное вторжение в храм искусства, поклялся не дотрагиваться до клавиш, кроме как для настройки их. Это время его жизни между девятнадцатым и двадцать пятым годом было для него климатерическим временем поэзии и страданий…. Случай свел его с одним горячим натур-философом, полюбившим его и каждое воскресенье молодой Аллер слушал с непритворным одушевлением трактаты ученого о таинствах природы и ее истолкователей Гегеля, Фихте, Шеллинга; потом Аллер влюбился в хорошенькую дочь одного шорника, Мину Иогановну, забыл природу и философию, почувствовал тоску одиночества, разными хитростями добился знакомства с капризным шорником, угожденьями получил его доверенность и…. от его благополучного брака с Миной Ивановной родилась героиня нашего рассказа, хорошенькая, розовенькая Луизхен, с большими, голубыми, задумчивыми глазками.

Случалось ли вам когда-нибудь, читатель, случайно, мимоходом, встречать в жизни девушку с детскими, полуразвитыми формами, с ясным, спокойным лицом, на котором так и просвечивает доброта и доверие, оттененное тою грустною улыбкою, которая служа признаком духовности, заключает в себе что-то роковое, пророческое, заставляющее вас страшиться за будущую судьбу этого ребенка, к которому, как-то невольно, безотчетно влечет вас, усталого от прожитых страданий, грустного опыта жизни…

Такова была Луизхен, добренькая, грациозная…

Бывают люди, которых страдания посещают ранее, чем они еще в состоянии сознавать их, давать себе ясный отчет, и понимая жизнь, покоряться….

Анна Ивановна умерла на третий день после рождения Луизхен.

Медленно развивалось дитя…. первое, что встретило ее в жизни было сиротство.

Мог ли отец заменить ей ласки и нежность матери, отец, занятый с первого дня ее рождения заботою, чтобы дитя имело кусок хлеба в последствии….

А в первом возрасте, такая необходимость, такая вопиющая потребность горячих ласк, нежной любви матери!…

Взялась, правда, за исполнение этих обязанностей одна старая девушка, родственница шорника, и звала ее маленькая Луизхен мутерхен — и ласкала и целовала ее…. но как далеко все это было от того, чему бы по настоящему следовало быть.

Отец видал ее редко…. в два, три часа, свободные от занятий, которые проводил дома, бывал он всегда такой усталый, угрюмый и задумчивый, что боялась Луизхен к нему и ласкаться…. изредка только бывало возьмет он ее на колени, погладит хорошенькую головку, посмотрит любовно в ее глазки, поцелует их, улыбнется и снова опустит ее на пол….

Привычка быть одной, задумчивость и не разговорчивость Аллера, над которым сбылась русская пословица: женится-переменится, долгие часы, которые проводила Луизхен одна, в саду, в таком зеленом, таком миленьком, сухая, высокая фигура мутерхен и приземистая фигурка кухарки и няни Анисьи, что только и видела Луиза, рано приучили девушку мыслить, мечтать, вдумываться, грустить и…. самостоятельно развиваться.

Это была хорошая сторона воспитания, и природа развила ее лучше, нежели сделала бы это мутерхен….

Однообразно тянулись годы — Луизе минуло 11 лет,— в это время случилась в ее жизни эпоха: пожилая мутерхен, никак немогшая простить природе, что она до сорока лет оставалась девственницей, встретила как-то случайно пожилого Немца, искавшего себе liebe Frau— употребила отчаянные усилия очаровать его и следствием ее тактики в одно утро, когда Готлиб Кристианович собирался идти на работу, был между ней и им следующий разговор, происходивший на немецком языке:

— Куда вы торопитесь, мне нужно с вами поговорить и посоветываться…. последнее было совершенно лишнее, потому-что если бы Аллер вздумал ей отсоветывать, то это только бы раздражило мутерхен, и она все-таки осталась бы при своем мнении….

— Чтó такое, говорите вы, Каролина Денисовна? Не случилось ли чего-нибудь с Луизхен….

— С ней ничего…. на этот раз я попрошу у вас внимания собственно для меня…. Вот уж одиннадцать лет живу я у вас в доме, и знаю, что это вас тяготит…

— С чего вы взяли это, Каролина Денисовна? Уж не хотите ли вы нас оставить….

— Вы отгадали…. но только я не хочу, а должна вас оставить…

— Почему же это, Каролина Денисовна? Мы все так любим вас, Луизхен так к вам привыкла….

— В ее лета и при том направлении, которое я постаралась ей сообщить — трудно привыкают, но легко отвыкают…. Мне это гораздо труднее…. но вы поймете, что долг чести, есть такая необходимость….

И строгая дева приложила платок к сухим глазам своим.

—Луизхен уж не дитя, она может обойтиться и без меня…. теперь надобно ей учителя…. и приучаться самой быть хозяйкой…. я довольно ела вашего хлеба и теперь….

— Чтó вы, Каролина Денисовна, неужели вы полагаете, что то добро, которое вы своей компанией делаете моей дочери….

— Я возграждена за него, и теперь употребите деньги, выходящие на меня, для того, чтобы нанять ей учителя…. а я… нашла случай устроить свою судьбу… я выхожу замуж….

Аллер посмотрел на нее с усмешкою; на лице его ясно было видно, что намерение сорокалетней девы поставило его в недоумение, не слишком лестное для мутерхен…. но как бы не было, разговор кончился к крайнему удовольствию девы, решено было отправить Луизхен в пансион…. и мутерхен на следующий же неделе вручила по древнему, германскому обыкновению копье, меч и щит избраннику своего сердца….

Трудно было платить Аллеру за Луизхен, ему как-то все не удавалось, но он хотел видеть дочь счастливою и отдал ее в порядочный пансион….

Новые впечатления, множество подруг, маленькая деятельность, ученье — все это развлекало и нравилось Луизхен — движениям ее сообщилась некоторая живость, дикость ее прошла, она стала веселее, на губках снова проявилась улыбка, а скромность, доброта, мягкость характера и успехи – сообщали ей такое обаяние, что подруги даже и старшие ее летами почувствовали над собою ее авторитет….

Содержательница пансиона или, как ее величали, мадам (хотя она была и Русская), не могла нахвалиться своей молоденькой ученицей, подруги сначала смеялись над выговором и русским языком ее, но скоро, как мы уже сказали, полюбили ее и говорили между собою, что никогда еще не бывало на свете, да и не могло быть такой хорошенькой Немочки…. .

С отцом видалась Луизхен (она была на полном пансионе) три раза в неделю, когда он приходил в пансион настраивать фортепиана, усердно расстраиваемые ученицами — и по воскресеньям, в которые она приходила домой, и проводила весь день в своем садике, с отцом и мутерхен, которая считала долгом чести являться с неповоротливым мужем — тоже каждое воскресенье.

Так прожили около пяти лет порознь три лица, жившие сначала вместе. Аллер, настраивая по прежнему фортепиана, и становясь все грустнее и грустнее, мутерхен, наслаждаясь супружеским счастием, Луизхен, ростя и развиваясь….

В ее пансионской жизни всего более полюбил ее и имел на нее влияние учитель словесности и истории…. Это был чахоточный человек, из семинаристов, сын дьячка, выкормленный под открытым небом, вспоенный слезами матери, прошколенный нуждой невероятною… чего, чего не делал он, чтобы образовать себя, сделаться порядочным человеком, приносить возможную пользу, в том небольшом кругу, где заставила обращаться его судьба… В пансионе, куда с трудом попал он, он едва держался, потому-что мадаме, с претензиями на светскость, не нравились его манеры, произношение и одежда, просиживал за 400 рублей ассигнациями чуть не целые дни… теплая физиономия девушки пришлась ему по душе – разузнавши ее незавидное положение в обществе, почуявши сердцем все угрожавшее ей возможное горе… он стал обращать на нее особенное внимание, говорил с нею по целым часам, приучил мыслить по человечески, старался выработать ее характер, приспособить его к выношению трудностей жизни, к примирению с ней…. и, вместе с тем образовывал ее ум чтением лучших русских и немецких писателей, что доставалось ему самому чуть ли не кровавым потом… Бедняку казалось, что он разгадал назначение своей жизни, сделать из прекрасного ребенка женщину… и довольный собою, чах вce более и более, без ропота, без жалоб… Грустно было видеть, как бывало, объясняя своей ученице, или как он называл ее, Schоne Seele, какую-нибудь поэтическую страницу патриарха немецких поэтов – Гёте, начинал он кашлять и старался подавить свой кашель… потому-что видел как в ту же минуту обращалась к нему Луизхен с заботливостью, кашлял, давился и краснея, говорил девушке, что это так только… ничего, пройдет… простудился немного, а в душе просил Провидение продолжить жизнь, готовую его оставить, пока не окончит он дела, взятого им на себя… пока Луизхен не приучится переносить утраты…. И он умер, умер ранее, чем желал…. покрываю завесой грустную картину его смерти, потому-что много теснится в груди моей мыслей…

Через год Луизхен вышла из пансиона, куда вступила девочкой – уже хозяйкой и женщиной…. Аллер нанял еще за неделю квартиру, где мы застали его в начале этой главы, с лихорадочным трепетом убирал комнату своей Луизхен, всем, чтó было у него лучшего – сам устанавливал все – а пришла Луизхен, расположилась по своему, и комната взглянула моложе — и чище стал воздух в ней, и светлее глядели окна…. Много ласкала и целовала она отца-старика, весело стало в бедной семье настройщика, и даже мутерхен, в последнее время как-то не ладившая своим мужем, и для торжественности случая пришедшая погостить к Аллерам — казалось, стала добрее и легче….

А как радовалась девушка, найдя у себя в комнате фортепиано, купленное отцом ценою лишений, и несколько книг любимых ее авторов, как благодарила его – это я уже не берусь пересказывать, потому что всякой чувствует по своему….

Зажили Аллеры мирно…. только не долго радовалась Луизхен…. недостаток общества делал жизнь ее грустною…. стало ей тесно в том кругу, где принуждена была она жить — ходили к Аллеру все такие сухие, холодные люди — а ей наступала пора любви, и любви так много было в этом молодом сердце….

И стала поверять девушка бумаге безотрадные свои чувства — и следы многих слез носила эта бумага….

К Аллерам ходил один молодой человек, аптекарский помощник Краузе, привычка к нему делала несколько сносным положение девушки; – она смотрела на него как на брата, может-быть потому, что других чувств к себе не мог поселить Краузе; это был такой, по видимому, сухой человек, который самые чувства любви и расположения не иначе отдавал людям, как по драхмам, гранам и скрупулам, в самом деле однако ж было иначе; он любил в душе Луизхен со всею теплотою молодого чувства с постоянством мужа, – но чувство глубоко запрятано было у него в груди. Луизхен почти и не догадывалась об нем.

 

IV.

Первая встреча.

С самого утра того дня, когда Луизхен долженствовало исполниться восемнадцать лет, в скромной квартире Аллера началась страшная суматоха. Еще накануне, за обедом, возвратясь от Валова, Готлиб Кристианович значительно посмотрел на дочь, и объявил, чтобы она приготовилась не ударить в грязь лицом, что обещался к нему быть важной гость. Мутерхен, бывшая тут же, чтобы помогать Луизхен в хозяйственных хлопотах, пустилась в расспросы, но не могла добиться от Аллера, на которого напал припадок упрямства, ничего, кроме того, что это его благодетель, знатный и ученый человек. Сильно билось сердце Луизхен, когда она, разливая суп, вслушивалась в похвалы отца: ее вместе и мучило любопытство увидеть в близи какое-нибудь важное лицо, и желание говорить с умным человеком, чтобы поверить себя, и томило какое-то неясное предчувствие любви….

Всю ночь не спала девушка: много горячих слез пролила она, много светлых грез пронеслось над ее головкою. Встало солнце, поднялась и девушка; солнце высушило ночные слезы, и никаких следов бессонницы не осталось на лице ее, только лихорадочный румянец ярко разгорался на щечках, да в поступи осталась какая то томность….

Через полчаса вошла в ее комнату Анисья, заспанная, неумытая; принялась стирать пыль, да мести комнату; пыль столбом подняла; вышла Луизхен подышать воздухом в палисадник, посмотрела на свои березки, погуляла, ан глядь и мутерхен проснулась; началась суматоха–поздравления – встал и Аллер, поцеловал дочь свою, поласкал ее, и сказал, что он снова просить ее быть внимательнее, потому-что гость, обещавшийся их посетить, очень важный человек и много добра для него сделал.

Нужно ли было говорить это девушке?… Ей самой так наскучили обыденные, окружавшие ее лица, не исключая и молчаливого Краузе, ее так заинтересовали сказанные накануне отцом загадочные слова, что нетерпение ее увеличивалось прогрессивно с каждым часом….

Собрались к обеду и гости; свои, короткие знакомые, мутерхен в чепце, с красными лентами, с толстым мужем, Краузе, два, три старика, прежние товарищи Аллера. За обедом пили за ее здоровье, желали ей счастия, мужа… Краузе, с бледностью повторил этот тост, — девушка не замечала – ей было не до гостей: воображение ее было настроению, ожидание ее мучило….

Вот вышли из-за стола. Старики сели за пунш и вакштаф; мутерхен укоряла своего мужа за его дурное поведение за столом, долженствовавшее, по ее словам, свести ее, мутерхен, в гроб…. Краузе подсел к Луизхен…. но она довольно рассеянно отвечала на немногосложные его вопросы…. она слушала, как било три, четыре, пять часов… всякой стук экипажа заставлял ее подбегать к окошку…. молод ли он? хорош ли он? Обратит ли на меня внимание, или будет смотреть на меня, как на неразвитого ребенка? Вот вопросы, волновавшие ее… Наконец…. кто-то быстро подъехал к крыльцу, на красивой лошади – взошел на лестницу…. Луизхен готова была упасть в обморок…

Вошел Валов.

Луизхен едва осмелилась взглянуть на него… Так вот тот, кого ждало ее сердце — рябой, горбатый… Но взор ее встретился с его взором; а он так полон был ума, благородства, столько доброты отражалось в нем, что Луизхен показалось, будто она давно уже знала его, будто он когда-то уж ласкал ее…

Аллер принял Павла Александровича с распростертыми объятиями, не знал на какое место его посадить, чем отблагодарить за честь посещения, подводил по нескольку раз своих приятелей, рекомендовал их, моргал веками, суетился…

А Павел Александрович?… Он только жал сухую руку настройщика. Впечатление, произведенное на него девушкой, было так сильно, что он едва сознавал себя. Наконец Аллер позвал Луизхен и рекомендовал гостю свою молодую хозяйку… Павел Александрович встал, поздравил ее с днем рожденья, и просил, чтобы она не отказалась принять от него, так как он слышал от отца, что она играет, кой-какие ноты… девушка закраснелась… стала благодарить, отец захотел непременно, чтобы Валов слышал как она играет. Луизхен села за фортепиано, но прежде развернула подарок; это были партитуры двух трех опер, «Les trois Reveries» Роззелена и «Еrlkonig» Шуберта. Луизхен с благодарностью взглянула на Павла Александровича, развернула ноты, и пальчики ее забегали по клавишам…

Кто не задумывался под дивные, меланхолические звуки  «Les trois Reveries»? чье сердце не билось, чья душа не страдала при грустных, полных тоски и страдания переливах этой мелодии? Гости выпустили из губ замусленные чубуки, мутерхен сердито посмотрела на своего мужа, на лице Краузе отразилась тоска, Валов чуть дыша наклонился к роялю…

— Неужели Луиза Готлибовна вы в первый раз играете эту мелодию и так прочувствовали, так поняли все, чтó защемляет в ней сердце?

— Я бы вас обманула, если бы сказала да, да и вы верно слышали, что я больше фантазирую, чем держусь нот… однажды слышала я эту вещь…. старалась ее запомнить — пьесы, где выражается чувство, близкое к нашему, запоминаются скоро.

— У вас прекрасный слух, беглость и чистота изумительны, мысль передаете вы осязательно…

— Вы меня захвалите, а между тем, верно, знаете сами, что часто порицание необходимее похвалы…

— Пожалуй, я не доволен игрой вашей, как музыкант, и если хотите скажу вам, что в некоторых местах пьеса не выдержана…

— Благодарю вас, но если вам угодно будет посетить нас когда-нибудь в другой раз, я постараюсь сыграть лучше. Не говорите мне, где я ошиблась, я сама постараюсь понять свои ошибки…

Разговор продолжался в этом роде, потом Луиза исполнила с большим одушевлением еще кой-какие пьесы… Валов, был в восхищении, как музыкант; он не ожидал встретить столько таланта в молодой девушке… Луиза кончила…. потом просила его что-нибудь сыграть… Валов раскрыл «Еrlkоnig».

— Вы знаете эту балладу вашего Шиллера?

И вот запоздалый ездок поскакал под темною мглою; топот лошади, вой стихии, хохот врага человеческого, неземная грусть мальчика, отчаяние отца, наконец агония дитяти и торжественность последней минуты – вопроса о жизни и смерти, переданы были Валовым с ужасающею верностью – он сам изнемог под тяжестию мысли, возбужденный его игрой…

Луизхен стояла, как очарованная

…. уста ее и руки

Сковались, как бы в мирный час,

Благоговейной тишиной!…

Он кончил — Луизхен поблагодарила его таким взглядом, в котором отразилась вся душа ее, – а душа эта была прекрасна…

Она не просила его больше играть, тонким пониманием женщины она увидела, что Валову не легко достается игра…

Оба были наэлектризованы — мудрено ли, что между мечтательной девушкой и артистом-романтиком завязалась с первой минуты тихая, ясная дружба…

О многом говорили они в тот вечер – перед девушкой открылся новый мир, любви, и она без размышления, с первой же минуты предалась любви этой…

Не то было с Валовым – он не поверил своему сердцу, а все смотрел на Луизхен, все говорил с ней — потому-что ему приятно было говорить с ней, глядеть на нее… обаяние прекрасной женщины проливало столько теплоты в растерзанную его душу.

Кончился вечер, после ужина, за которым Аллер поподчивал своего гостя заплесневелой бутылкой рейнвейна, доставшегося ему случайно, и много лет хранившегося в погребе для какого-нибудь торжественного случая, настройщик просил Валова не кончить этим своих посещений, Павел Александрович в душе обдумывал под каким предлогом могли бы эти посещения бывать как можно чаще…

И всю ночь не спал он, и на следующий день был как в пытке, и ждал только другого вечера, чтобы снова ехать к Аллеру, не вытерпел, вспомнил, что он забыл у Аллера трость, стоявшую преспокойно в углу подле Сатира, — и в тот же вечер поехал к Аллерам…

Не буду следить шаг за шагом развитие страсти моих героев – я дал себе слово быть как можно немногословным с читателями, пока не узнаю, что меня слушают…. говорить и сомневаться, не надоешь ли — и глупо и неприятно. Коротко, Валов почти каждый день стал ездить к Аллерам, предложил старику продолжать музыкальное образование дочери, перетащил свой флигель в Измайловский полк, и все свободное время посвящал девушке.

А между-тем в душе его зародился вопрос: к чему поведет привычка его к молодой девушке? Спит ли его сердце, не может ли в нем родиться любви, и его безобразие, не сделает ли для него пытки из этого чувства?

А Луизхен стала робко вдумываться в свое положение, сердце проговорило; люблю — а рассудок представил ей все общественное неравенство между ней и Павлом Александровичем.

Аллер смотрел глазами сердца на дочь и Валова, — он видел сходство характеров их, в душе его родилась неясная надежда на счастие дочери, и часто он, с какого-то нерешимостью качал головой, и отвечая невпопад на вопросы, радостно улыбался.

Краузе почти прекратил свои посещения…. он понял, что он был лишний; но когда видел Валова вместе с Луизхен, то хотя и становился молчалив и мрачен, но не впадал совершенно в отчаяние, потому-что ему Валов казался человеком, не могущим вселить к себе любви в сердце восьмнадцатилетней девушки.

К Ланитскому писал Павел Александрович по ночам, возвращаясь от Аллера; часто забывал отсылать письма на почту — часто не дописывал их —часто писал, прочитывал, рвал или сжигал их.

Вот несколько отрывков из первых писем его.

…. «Мне совестно, Митя, перед тобою — только уехал ты, а я, зная всю меру любви твоей, зная все беспокойство, которое причиняет тебе мое долгое молчание — так редко пишу к тебе. Прости меня, я сам не знаю, чтó со мной делается; даже времени у меня совсем нет. Я писал тебе, что познакомился с семейством моего настройщика, что все семейство его дочь-красавица, умная, очаровательная…. что я учу ее играть, что мне нравится эта девушка, что я привязан к ней, как ни к кому еще, кроме тебя, разумеется, не был привязан»…

«Меня сильно заботит судьба ребенка души моей — мне бы хотелось устроить судьбу ее…. Где найти человека, который был бы достоин ее, разве ты Митя; но нет, не сердись, брат мой – она лучше тебя».

 

«Ты спрашиваешь, каковы успехи делает моя ученицы? Я не учу ее, учить ее нечего; того, чтó природа вложила в душу ее хватило бы на целую дюжину артистов, столько души, столько любви и страдания в игре ее… Я не учу, я только восхищаюсь ее игрой и заставляю беспрестанно ее играть, потому-что мне весело, сладко слушать ее… Слышал бы ты только, как она Les trois Révеries играет!…

….«Иногда мы читаем, читаем вместе, особенно Гёте, она так любит Гёте – сколько вопросов заlает она мне, умных вопросов, Митя, на которые не скоро ответишь. Чтение образовало ее ум…. взгляд ее на жизнь смел и рассудителен…. Во всех движениях ее мысли столько такта, столько тонкого понимания жизни…. право, я не поверил бы, что мне когда-нибудь удасться встретить в жизни такую женщину…. Если бы ты видел меня, когда мы, сидя с нею вдвоем, плачем над какою-нибудь книгою, ты бы не поверил глазам своим»….

….«Я живу такою полною жизнью — я так счастлив, Митя, что поневоле делаюсь робким; счастие непостоянно – я боюсь слишком привязываться к Луизхен, тяжело будет мне расставаться с ней…. Я всегда боялся привязанности, потому-что всегда бывал ее жертвою… Я почти прекратил свои посещения к Аллерам…. и тем лучше, тем грациознее кажется мне Луизхен – право, не знаю, чтò влечет меня к ней — отчего такой теплотою веют на меня все речи ее — я боюсь не далеко ли зашел я?..»

….«Мне иногда кажется, что ей не неприятно быть со мной, что много участия в ней ко мне – я боюсь этого, Митя; чем дороже становится мне она, тем горче мне смутные чувства, не покидающие меня — рано-ли, поздно ли нам должно будет расстаться, а отвыкать от нее — нет силы во мне…. Я похудел, Митя, целые ночи провожу я без сна, или думаю, думаю о счастии моего ребенка…. Я сам не знаю, чтó чувствую я к ней – не любовь ли уж это? Я погиб, погиб, Митя, я не умею мало любить; все чувства, все мысли мои сосредоточены будут тогда в любви этой – каково будет мне сознавать тогда свое уродство — преграду между нами непреодолимую?… Я предчувствую, Митя, что и она привыкнет ко мне, даже, может быть, полюбит меня, она не видит никого, к ним никто не ходит, каково мне будет тогда-то?… Чтó я для молодой девушки?… Не знаю, а чувство все сильнее и сильнее растет в душе моей.

 

От Павла Александровича Валова, к Дмитрию Платоновичу Ланитскому.

 

Жребий брошен, Митя…. я люблю! Это чувство без ведома моего вошло ко мне в душу, и жжет и давит ее…. Зачем я пошел к Аллерам, зачем слишком много понадеялся на себя и на жизненную опытность, разлетевшуюся как карточный домик, от первого задушевного слова молодой девушки, от первого луча ее полных счастия глаз…

Любовь – благо; счастлив, кому удастся на пути жизни, сорвать два, три благоуханных цветка ее, согревать воспоминанием остальную жизнь свою.

Мне послала судьба очаровательное созданье; все, чтó есть в природе прекрасного: мысль, чувство, красота, талант, всем щедро наделена эта девушка. Идти с ней в жизни рука об руку, выше этого счастия, право, и быть не жет…

И чтò же? На меня, который оценил бы и сделал ее счастливой, она не может никогда смотреть без отвращения. Я знаю это, я урод, Митя… Это прихоть судьбы — столкнуть нас так нелепо, я видел, чтó такое ее прихоти, где жизнь и смерть вели отчаянную борьбу, я видел юношей, умиравших в полном развитии таланта и погибавших бесследно, и многое видел я….

Посмейся надо мной…. впечатление, сделанное на меня этой девушкой так сильно, что, чтó-бы ни стал я делать, всюду со мною она. Сяду-ли играть, ничего более не играю, как «Les trois Rёveries и «Еrlkonig», которые так нравятся голубке моей.

И к чему поведет это чувство, жгучее, сосредоточенное!.. Оно убьет меня… я знаю, что не для меня создана Луиза…

А была минута, когда я отбросил с негодованием всякое размышление…. доказал себе возможность счастия…. и пошел к Аллерам, с намерением просить у старика руки дочери. Луиза была особенно хороша, два, три слова ее ко мне дышали таким теплым чувством; решимость моя возрастала более и более, я даже отвел в сторону Аллера, и сказал ему, что хочу кой о чем поговорить с ним наедине…. Но когда он отвел меня в свою комнату, когда мы остались одни, в висках у меня застучало, сильнее обыкновенного забились артерии…. язык не повертывался – совесть с кровью прильнула к сердцу, в мозгу зашевелился вопрос, тяжелый вопрос, Митя: за чтó ты погубишь ребенка? и дело кончилось тем, что я просил у него позволения принести нот Луизхен, хотя прежде, как сам знаешь, без всякого с его стороны согласия носил их. Так то смешно, Митя, оканчивается много важного на земле.

 

От Павла Александровича Валова, к Дмитрию Платоновичу Ланитскому.

 

Бывают дурные сны, Митя…. но они всегда рефлекция наших чувств — часто итог выжитого наяву горя. Расскажу тебе два сна моих, и ты увидишь состояние души моей….

Снилась мне, как ты уже угадываешь, Луизхен…. Беспокойная фантазия опередила Бог весть сколько лет, прихотливо осуществила невозможное: я видел себя мужем Луизы…

Но Луиза была не та: большие глаза ее были полны огня жгучего, страстного! во всех движениях ее просвечивала любовь горячая, несдержимая… я тоже переменился, весь в морщинах, худой, я стал беспокойнее, капризнее, и видел я, что пришел я откуда то домой, нежданный, и подле нее сидел другой, и ласкал и целовал ее…. сердце мое облилось кровью…. я хотел сказать им чтó-то жесткое, отчего кровь застыла бы в жилах у них…. я не мог… мне стало жаль их…. я сам полюбил их…. и заплакал я горько – и долго плакал…. проснулся….

Боль в боку, прилив к голове горячей крови, измучили меня, я долго метался, и плакал, и стонал как в горячке.

Другой сон…. видел я, что снова я мужем ее, что дети у нас были уже, и один из них, мальчик, такой чахлый, такой болезненный, горбатый, весь в меня…. умирал….

Луиза бледная, с впалыми глазами, лихорадочным румянцем, стояла у постели его и плакала…. «Нет счастия нам! зачем связала я с тобою судьбу свою!… я счастлива была…. а теперь?… без любви, без радостей чахну я с каждым днем…. зачем, если знали вы, что одно присутствие ваше дает горе, зачем погубили вы меня? дети один за другим умирают, скоро и сама я… тут она остановилась; я был бледен как полотно, губы мои дрожали, в ушах как колокольчик, звучали и проникали с болью в сердце слова ее, полные такой жестокой правды, такого справедливого укора…. Мне страшно стало, Митя…. волосы встали дыбом…. а пред глазами моими тихо, тихо кончался ребенок наш – и в обращенных ко мне взорах его виднелся тот же раздирающий душу вопрос, тот же урок беспощадный….

Я сумасшедший, Митя…. надоедаю тебе рассказом бреда!… но пойми, брат мой, чтó хочу я сказать этим…. в основании души моей, в характере моем, лежит чтó то, запрещающее мне любить…. я урод и душою, как телом, Митя!…

 

Страница из дневника Луизы Аллер.

184…. Октября….

Нет более сомнений…. я люблю его…. видеть его, слушать его, сделалось для меня необходимостью…. говорит он — и я слушаю, не наслушаюсь…. все, все в этом человеке мне нравится – и голос и речи, и смелые мысли, полные любви ко всему прекрасному, и даже умное лицо его…

Вчера Каролина Денисовна назвала его при мне уродом… В груди у меня заныло, вся кровь заходила во мне…. я поняла, что люблю его….

Люблю…. мне приятно сто раз писать это слово, и вместе с тем так больно, так больно…. он не любит меня, он только принимает во мне участие: зачем я не умна, не богата, зачем по своему положению в обществе не могу быть я его женой?…

Мне жаль бедного Краузе, он добрый-малый, он любит меня, я понимаю как трудно любить без взаимности…. он был бы счастлив, если бы я согласилась быть его женою, а могу-ли я это сделать любя другого?…

А этот другой…. смею-ли, должна-ли я любить его? огромное расстояние разделяет нас в обществе — он богат, уважаем, умен, знатен…. я только бедная девушка….

Пускай мысли наши сходны, положим, я нравлюсь ему… допущу даже, что в припадке участия, он предложит мне руку свою…. должна ли я принять ее? — Неравенство наше, которое со временем разительно оттенится, разве не положит между нами первого семени несчастия? Он захочет, чтобы жена его была в обществе, не хуже других…. а общество не примет, отвергнет ее…. каково-же будет ему за великодушие терпеть горе, насмешки….

Но чтó я говорю, он и не думает обо мне; чтó ему бедная девушка, чтó ему в моих чувствах — чтó ему в моем сердце?… Нет, я несправедлива, я сама не знаю, чтó говорю…. он добр, он великодушен, а я обвиняю его….

Голова моя в огне, ни сна, ни покоя мне нет. Будь чтó будет…. я знаю одно – я люблю – сердце не рассуждает: люблю, люблю, люблю!…

 

От П. А. В. к Д. П. Л. Спустя месяц.

 

Я очень расстроен, Митя; я совершенно болен, во всем существе моем чувствую какой-то физический переворот. Много прожил, много испытал я в короткое время разлуки нашей. По получении последнего письма твоего, я так был доволен, что ты устроил судьбу твою, так сладко счастлив, так тепло и горячо благодарил Создателя за тебя…. и вдруг…. но перескажу тебе все сначала, прочувствуй до конца со мной драму мою… пожалей меня, Митя… поплачь со мной, родной мой…. пусть слезы мои находят смешными, достойными осуждения, ты не осудишь меня!..

Это было в прошлую пятницу, утром; я не пошел в должность, голова была как-то не на месте, ни играть, ни читать не мог я…. хотел идти к Аллерам, да подумал о злых людях, что осудят ни за чтó бедную девушку, и Бог знает чего не выдумают; грустно и досадно стало, а сердце так и рвалось туда…. вдруг входит ко мне Антон, говорит, что спрашивает меня какая-то дама. Чтó думаю такое?… приказал позвать и что-же вижу, как ты думаешь?… Она, моя милая, добренькая Луиза, вошла, и дрожит и смеется, вся раскраснелась, на глазах слезы дрожат…. ноги у меня подкосились, в глазах зарябило, по всему телу мурашки заходили, я совсем потерялся, хотел говорить…. язык не повертывался, и вдруг ни с того, ни с сего засмеялся, как-будто тут чтó-то смешное было, она еще больше зарделась, хотел взять ее за руку, чтобы сесть пригласить, да рука моя как-то не попадала в ее руку, хоть и она в нерешимости протягивала мне свою ручку, такую ручку, Митя, что вот так-бы и целовал ее, так-бы все и целовал.

Наконец кое-как узнал я, что умирает отец ее, что вдруг с ним удар сделался, что ходила она к частному лекарю, да дома его не застала, и что не имея никого ближних, приехала ко мне, чтобы я как-нибудь распорядился, и вдруг остановилась, как-будто ей стыдно стало, и призналась мне, что взяла она впопыхах извощика, а во всем доме двугривенного нет у них, последние деньги на рынок утром были отданы….

А чтó чувствовал я, Митя, при откровенном рассказе ее, чтó со мною было? Если б ты видел ее в эту минуту, как хороша она была, в каком блеске выказывалась красота этой богатой натуры!… Живописец умер-бы у ног ее, сознав бессилие свое произвесть выражение лица ее, грустное, детски простодушное, и вместе тем такое дивное, так светло-грациозное, что, казалось, за один взгляд, за одну слезинку ее не грех-бы пожертвовать жизнию и всем счастием, и всем, всем, чтó есть только для человека драгоценного….

Это была — сама красота, само счастие….

О как я проклял тогда свое безобразие! как жалка была мне судьба моя, и ее судьба, ее, которую не сумеет любить другой, как я любил-бы ее, если бы мог быть ее отцом, мужем, братом…. Страшно выросла моя любовь к ней в одну минуту…. тяжело стало мне, и так грустно и так как-то адски весело.

Долго я не мог придти в себя, а когда очувствовался, первым движением моим было схватить из бумажника все деньги, бывшие там…. Луиза впопыхах забыла и поблагодарить меня — она исчезла…. Я оделся и поехал к доктору — сел с ним на дрожки и поехал к Аллерам. Приезжаем — нас встретила вся в слезах Анисья…. было уже поздно!… Я пожал руку доктору и простился с ним…. вошел в комнату…. Аллер лежал на кровати, а Луизхен на коленях стояла у трупа его и молилась…. Ни слова утешения не мог сказать я бедной девушке…. только пожал ее руку…. она взглянула на меня и зарыдала…. лучше бы не жить мне было, Митя, чем видеть слезы эти! Краузе тоже был там — он хлопотал и суетился — мы сухо поклонились. Душа моя была растерзана….

 

От П. А. В. к Д. П. Л.

Вчера хоронили Аллера, последнюю защиту молодой девушки… На кого осталась она? Без средств, без опоры…. Я на силу выстоял службу, так жалко было ее мне и пришло на ум мне: добро ли я делаю оставляя ее, смею ли я, должен ли я это делать? а я решился оставить ее….  Противоположные чувства кипели в груди моей… борьба была тяжелая…. но последняя….

Орган торжественно гремел под сводами храма… Луизхен, вся в черном, горячо молилась об усопшем…. в церкви была только она, да прежняя ее воспитательница, да несколько стариков, знавших покойника….

Краузе стоял у стены: обыкновенно холодное лицо ее одушевлялось на этот раз какою-то теплотою…. он тоже страдал в душе о Луизхен…. я подошел к нему: — Мне нужно поговорить с вами о важном деле, сказал я – в голосе моем дрожала любовь – он понял о чем шло дело; завтра утром я жду вас к себе, — глаза его засверкали, он крепко сжал мою руку, и мы простились… Аллера схоронили, Луизхен замертво привезли домой; до ночи просидел я у ее изголовья…. пришел домой, и долго в бессоннице промучался….

Утром чуть-свет пришел Краузе….

— Я хочу поговорить с вами о деле, исход которого жизнь и смерть для меня, сказал я ему: послушайте, вы посещали дом Аллера, вы знаете дочь его; видеть ее и не любить, значит не иметь сердца: я люблю ее, знаю и вы также любите…. я люблю, но много причин заставляют рассудок мой отказаться от счастия…. вы поймете, как тяжело мне, но я уезжаю. От вас зависит сделать ее счастливою, вы молоды, счастие в руках ваших…. не торопитесь, дайте пройти ее горю — и женитесь на ней…. но знайте, за судьбою ее буду следить я, и если вы сделаете ее несчастною, если хотя одна слезинка из-за вас упадет из глаз ее, вы найдете во мне мстителя без милосердия, рука моя верна и всюду найдет вас… Роль, которую я беру на себя может показаться вам страшною, обидною… но мне вы будете обязаны счастием…. я люблю сам…. и оставляю ее потому только, что хочу ее счастия…. Взамен всего я прошу вас сделать ее счастливою, быть ее другом…. она достойна этого.

Мой долг – обеспечить еe — я богат; когда женитесь вы, я отдам вам половину моего имения, с меня довольно и остальной, пусть она не знает нужды и всего горя, которое связано с ней…

Краузе хотел чтó-то говорить… я остановил его.

— Не отказывайтесь от богатства, вы не имеете права на это, если бы я предложил его вам, это была бы милостыня — вы молоды, вы можете работать; но она, она любит вас, и вы должны охранить ее от нужды; нужда будет ей тяжела, хотя она и любит…

— Любит…. но не меня, а вас, Павел Александрович: вы добры и великодушны… в вашем поступке я вижу всю высокость вашу, и хочу в благодарность быть, по-крайней-мере, откровенным. Послушайте: около двадцати-пяти лет назад, у бедного ремесленника родился сын… он никого не радовал… десяти лет, тупой и забытый – он не умел даже читать, драки с соседними мальчишками составляли всю сферу его деятельности, изредка грош или пряник – все наслаждения!.. Во всем этом много грустного, не правда ли? но я приучился во всем видеть хорошую сторону… горе приучило меня к терпению, ни чтò в жизни не могло уже быть для меня хуже мной испытанного… и когда один аптекарь взял меня в ученики, перемена положения так ободрила меня, когда меня не били и кормили до-сыта, что благодарность, которую я почувствовал в сердце своем к своему благодетелю победила отвращение к книгам… и я старался как можно более трудиться и понимать чему учили меня, а в механических работах догадка и усердие заменяли во мне ловкость и знания… Через восемь лет, я уж знал кое что, через десять я уже получал столько денег, что, привыкши довольствоваться малым, каждый год откладывал кое что, и в пять лет скопил столько, что если бы когда-нибудь Луиза Готлибовна согласилась разделять со мною труд жизни – с нас было бы довольно… Значит ваших денег не надо мне, если бы даже… но мне весь век придется жить одному…

Я рос, трудился и жил в одиночестве, даже говорить разучился, поэтому простите мне мою нескладицу… счастие не для меня, Павел Александрович….

Я утешал его, как мог; смешно было бы послушать постороннему человеку, как мы уговаривали друг-друга любить Луизу… разговор не кончился ничем, кроме того, что я приобрел еще человека, к которому почувствовал расположение.

Между-тем слова его произвели на меня сильное впечатление.

 

От того же к тому же.

Через неделю.

 

Я решился уехать, но перед разлукой хотел еще раз побыть с ней, еще раз послушать ее голоса, отдохнуть на перепутьи и продолжать снова тяжелый путь мой…

Завтра я еду… сегодня вечером я был у ней, она не знает, что я уезжаю, письмо должно придти уже тогда, как меня не будет в Петербурге; я еду к тебе, Митя, мы снова будем вместе, ты поможешь забыть мне все грустное в любви моей…

Не забуду я только ее, светлым видением озарившую грустную жизнь мою, не забуду и сегодняшнего вечера….

Я говорил с нею о судьбе ее… в ней так много покорности к своей участи… говорил о Краузе…. она уважает его характер, но, кажется, не любит его, много о любви говорить я не смел, сердце ее еще так полно печали о дорогой утрате, что говорить долго о любви, было бы излишним…. мы вспоминали об старике, плакали вместе…

Я был спокоен и весел, а теперь, возвратясь домой, снова начинаю хандрить. Я люблю, Митя, люблю более, чем когда-нибудь: скажи мне она одно слово, и я забуду все свои черные мысли, я никуда не поеду, как друг, как руководитель останусь я при ней, буду смотреть на нее, буду охранять ее…

Нет, я должен уехать, я должен превратить в сердце своем любовь в то тихое, ясное чувство, которое одно может быть достойно ее…. чувство дружбы….

Я сознаю уже как это чувство сходит на мою душу, я начинаю дышать свободнее, мне легко и весело, беру перо и пишу к ней…

 

От Валова к Луизхен.

 

Пишу к вам, дитя мое, потому-что вы добры и молоды, потому-что я люблю вас… и любовь моя не может оскорблять вас; это не любовь безумца, а сознанная любовь друга, отца и брата… Если бы я не был уродом, если бы в характере моем не было недостатков, если бы я мог поручиться за себя, что сделаю вас счастливою, что связав судьбу вашу с моею судьбою, я не заставлю когда-нибудь раскаиваться вас, я бы предложил вам, дитя мое, и руку и сердце и всю жизнь мою…

А теперь чтó могу я дать вам?.. положим, из благодарности вы забудете мое уродство… пройдут годы, вы живя со мною, узнаете во мне многое, чего я и не подозреваю за собой… вы раскаетесь в своей поспешности… молодость возьмет свое, вы полюбите… долг и справедливость возьмут верх в сердце вашем, я уверен, вы останетесь добродетельны, но борьба истощит, убьет вас… каково же мне будет знать, что из-за моего самолюбия погибает такое прекрасное создание, как вы, моя прекрасная… Послушайте: именем всего дорогого для вас, прахом отца вашего, участием вашим ко мне, именем любви моей к вам, умоляю вас, – не увлекайтесь…. если вы могли, забыв мое уродство, полюбить меня, забудьте меня… выходите за Краузе, он стоит любви по своему характеру, или, если сердце ваше не лежит к нему — обождите, придет время, ваше сердце само изберет достойного – и вы будете счастливы.

А я…. с колыбели одинокий, оставленный людьми… смелее пройду свой тяжелый путь до могилы, зная о вашем счастии… для меня же собственно довольно носить образ ваш в сердце, довольно вспоминать о тех сладких часах, которые мы проводили вместе, когда мы жили одною мыслью… право, и такой избыток счастия может убить человека.

У меня останется еще и воспоминание…

Тихое, теплое…

А вы, дитя мое, если, оборони Господи, когда-нибудь будете иметь горе, нужду, знайте, что у вас есть друг счастие ваше для которого, его собственное счастие….

Чувство, может быть более сильное, чем бы следовало, заставляет меня уехать, но время возьмет свое… я возвращусь…

И тогда, моя добренькая, мы посмеемся вместе, что минута — и вы связали бы жизнь свою с уродом, с тяжелым человеком, который, желая вам счастия, только мучил бы вас…………..

 

— Господи ты мой, Боже, что это такое чудное сделалось с барином, говорил Антон Иванович, осматривая со всех сторон коляску, стоявшую на дворе – ни с того, ни с сего заскучал, замаялся, и во всем Петербурге уж жить не хочет…

— Кого это вы браните? проговорил сзади хорошо знакомый ему голосок; — взныло сердце у Антона Ивановича, захныкал… Ах, вы моя такая, етакая, Дарья Пантелеевна, прощайте, моя дорогая… уезжаем мы с Павлом Александровичем, а уж как и любил-то я вас, простите, к слову пришлось… уж не обиждайтесь…

— Если вы меня точно любите, сказала девушка раскрасневшись; так зачем же дело-то стало… барин ваш третьего дни был у нас, и купил меня, хоть и долго не соглашалась барыня…. я теперь вольная, он и вас хочет выпустить на волю, а за верную вашу службу обещал мне приданое…..

Антон Иванович не верил ушам своим.

— Ах, он голубчик мой… ах, вы моя Даша бедовая, да правда ль все это, да откуда узнали вы, и откуда барин-то узнал о любви нашей?.. не говорил ли я вам, что это ангельская душа, как вы его раз как-то, когда еще меня убегали, уродом назвали?

— Чтó было, то прошло…. пойдемте вместе благодарить Павла Александровича…

— Пойдемте, Даша вы етакая, а как же… сказал, видимо смутясь Антон Иванович… нешто уж он не хочет, чтобы я служил у него…

— Чтó за пустяки, разве вы не можете оставаться у него… я поеду за вами… обозы Павла Александровича поедут, так он прикажет им взять меня… уж мы и из чести должны с вами послужить етакому распрекрасному барину.

— А и впрямь, плутовочка моя, умница вы, позвольте вашу ручку  поцеловать…

— Чтó вы, чтó вы! вы еще не муж мой, а из окон то весь дом нас увидит!…

 

VI.

Все вещи Павла Александровича уже уложены, но он не торопится уезжать…. ему грустно расставаться с местами, где он столько прочувствовал в последнее время…. письмо к Луизхен уже отправлено, мешкать некогда, а он все сидит, не имеет силы послать за лошадьми. . . .

Вдруг дверь за ним тихонько отворилась…. Сердце на вздрогнуло: перед Валовым стояла Луизхен….

Она была грустна и печальна, но робость ее пропала, в этот раз она сама протянула ему руку свою….

— Я приходила проститься с вами, друг мой…. побранить вас…. не стыдно ли уезжать и не…. простися…. а за мной еще долг ваш….

Павел Александрович только целовал ее руку, ба слов, без движения, весь исполненный счастия….

— И вы можете оставлять меня в тяжелые минуты жизни моей, когда мне нужна ваша опора, утешения ваши…. Вы меня обманули в письме, вы никогда не любили меня…. Вы бы не уезжали, если бы точно любили как я…. люблю вас….

— Луизхен, дитя мое, это слово….

— Было бы давно высказано, если бы я не боялась, что бедной девушке нейдет отвечать письмом, что и я готова тоже любить вас, но….

— Луиза, как вам не стыдно….

Вся решимость Валова пропала, все здания мысли разлетелись без следа — одна любовь жила в душе его.

— Павел Александрович, как вам не стыдно, заключать так неосновательно, так обидно, как в письме вашем, обо мне…. Если бы вы точно были урод, то вся прекрасная душа, не нашла бы себе ответа только в душе уродливой…. Разве вы не верите науке, возвысившей вас, разве вы не верите чувству, которое говорит вам прямо: одна красота в жизни не есть счастие, а только горе и без вас я не могу быть счастлива (если бы не общественное

расстояние наше, я бы давно сказала это вам откровенно), если вы хотите этого счастия, будемте друзьями….

— Дитя мое, я должен уехать, я писал к вам, чтó заставляет меня это сделать….

— Я сожгла бы письмо ваше, если бы оно не было написано рукой вашей, – разве вы не верите, что я могу вас сделать счастливой….

Павел Александрович готов был упасть на колена, раскрыть ей всю душу свою, но в воображении его мелькнуло грустное лицо Краузе.

— Луиза, Луиза, я должен уехать, я не могу не уехать: вас любит другой, этот другой достоин вас, я не хочу на пути своем погубить….

— Краузе?… но я никогда не могу любить его… мне жаль Краузе, но что ж делать… Уезжайте же, если вы можете от меня уехать!… Вы добры, вы благородны, ваша борьба делает вас еще выше…. я не смею требовать от вас поступка против убеждений, я без того слишком смело высказала вам свои чувства…. .

— Чтó мне делать? Чтó мне делать! Неужели счастие свое должен я купить ценою страданий другого….

— Привыкшего переносить горе…. В жизни его не будет уже ничего хуже того, что с ним было…. кротко произнес сзади знакомый голос Краузе; во все время сцены он был тут, ревность привела его, он видел, когда Луиза ехала и не мог не идти за ней….

Валов горячо сжал его руку…. Краузе заплакал и выбежал из комнаты, где узнал он конец своей первой и единственной радости…. А и было отчего бежать ему…. Валов так радостно, так тепло целовал по его уходе свою невесту.

Луизхен не противилась…. она была весела и счастлива…

— Если вы все еще боитесь моего непостоянства, Павел Александрович, то вы будете иметь год сроку для испытания меня; через год кончится траур мой, до тех пор мы чужие.

— Прикажете идти за лошадьми, — сказал выставляя лицо свое из за дверей Антон Иванович. — Нет…. выкладывай вещи…. я остаюсь.

Антон Иванович покачал головой:

— Не рехнулся ли барин-то! подумал он.

А бедный Краузе?

С этого дня совершился с ним нравственный метаморфоз; — все деньги, скопленные ценою лишений, пошли на гулянья — не для чего уже было ему копить их!… За то он кутил и веселился на дачах, в только что открытом тогда Пассаже, и везде, где на свои деньги, человек может пожуировать…. Валовы напрасно старались вырвать его из грязи, куда больше и больше с каждым днем погрязал он….

Через два года родился у Валова сын, — не чахлый, а здоровый и румяный, — весь в Луизхен….

Антон Иванович представлял Даше едакой, любившей иногда покапризничать, пример господ своих:

— Ведь вот живут как голубки, — не то что мы с вами, Дарья вы Пантелевна!

 

 

Сын Отечества

1850 №12