Владимир Волгин (главы 1-11)

 

 

Не порвана преемства связь

Литературы новой с прежней,

Но жизнь, сложнее становясь,

Течет и шире, и мятежней.

За четверть века много смен

Мы видим, видим ряд явлений,

Забвеньем рано взятых в плен

Для обновленных повторений,

А мысль, что древний Диоген,

Следит за ростом поколений,

Как этот грек, блуждавший встарь,

На все наводит свой фонарь.

Она, тревожная, идет

То над зияющею бездной,

То по снегам немых высот,

При свете дня иль ночи звездной.

Идет с открытьем новых зол,

С проникновением в природу,

Спускается в цветущий дол,

Где жадно пьет живую воду,

В шум городов, в затишье сел

Несет усталому народу

С целебностью воды живой

Плоды работы вековой.

Дав этой страннице приют

Под сенью моего творенья,

Я посвятил любимый труд,

Не чуждый силы вдохновенья,

Тому, кто ободрял меня

Своим сердечным, добрым словом,

Заветы старые храня,

Или прислушиваясь к новым,

Кто в блеске дальнего огня,

Порой зловещем и суровом,

Зарю Славянства видит там,

Откуда путь широкий—к нам.

Он мне рассказывал не раз

О том, как славные дружины

Шли в бой, и я его рассказ

О черных днях Герцеговины

Передаю в одной из глав

Романа этого стихами…

Затем, в чем прав я иль не прав,—

Решится зоркими умами,

Сердцами чуткими… Иди,

Мой Волгин, смело, без боязни,

На суд людской! Что впереди?

Холодность всех, тепло приязни,

Глухая-ль, скрытая вражда?

Иди в безвестное туда!

Н. П.

 

5 февраля 1900 г. С.-Петербург.

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

 

В год незабвенный, год освобожденья

Крестьян от рабских, вековых цепей,

Когда народ почуял возрожденье

Духовных сил и мощь в груди своей,

Когда в Европе стала Русь свободной

И равноправной—с прочими—страной,

На Волге жил один старик безродный,

Жил у купца, на пристани лесной.

За доброту все искренним приветом

Его встречали; при нужде к нему,

Храня доверье к сердцу и уму,

Все обращались смело за советом.

Он всех любил, старался всем помочь,

Гнал от себя лишь тунеядцев прочь.

 

II.

Жить одному порою было скучно…

Шел старику семидесятый год.

Со стариком давно уж неразлучно,

Беспечно жил мурлыка, белый кот.

Был зимний вечер. Голову понуря,

О смерти думал старый человек,

А на дворе металась, выла буря,

Крутя в столбы и разметая снег.

Мерцая, гасли звезды, словно свечи

В далеком храме. Вдруг бобыль-старик

Услышал в стонах бури чей-то крик

Да чей-то плач, слез осторожно с печи;

Усилив свет лампады у икон,

Стал пред окном, в недоуменьи, он.

 

III.

Старик подумал: «что-же это значит?

Неужто я ослышался? Нет-нет,

Там кто-то есть; я слышу: кто-то плачет,

В окно стучит, увидя в доме свет!»

И вот, в испуге от своей же тени,

Что, задрожав, качнулась на стене,

Старик с огнем спешит, выходит в сени,

Приблизясь к двери, слышит в тишине

Шуршанье снега, хриплый детский голос,

Который в сердце пробудил тоску,

И стало все понятно старику…

Недолго чувство жалости боролось

С невольным страхом… «Не боюсь теперь!»

Сказал старик и смело отпер дверь.

 

Пред ним стоит, от холода дрожащий,

Больной ребенок, устремив к нему

Сквозь слезы взор тоскливый и молящий,

Не в силах слова вымолвить ему.

Произнося какие-то лишь звуки,

Несчастный в избу теплую идет.

Себе дыханьем согревает руки,—

Окоченели, холодны как лед.

Старик воспрянул, просиял, в надежде

Его согреть под шубой на печи.

Он утешает: «ты не плачь, молчи!»

Снег, между тем, обтаял на одежде,

Бедняк хотел разуться, но не мог:

Промерзла обувь и не сходит с ног…

 

V.

«Ты не робей!» с обычной добротою

Ворчит старик: «чего даю—испей»!

И оживил ребенка теплотою

Глоток вина при слове «не робей!»

Еще глоток и отогрелись ноги;

Подумал мальчик: «я нашел отца!»

И не заметно боли и тревоги

В чертах его красивого лица…

Подумал также с горечью при этом,

Что сам не знает—кто отец его,

Каков он был; ведь мама ничего

Не говорила… Только прошлым летом

Чуть не ушла за Волгу, в степь она:

Отцова там могилка быть должна.

 

VI.

Ребенок рад и теплому жилищу,

И на печи лежащему коту.

От рад всему, находит вкусной пищу

И небывалой в доме чистоту.

Нет по углам узоров паутины,

Опрятны стены, потолок и пол;

Приятен запах мяты и малины,

Приятно все, что подано на стол.

Исполнен тайной, сладостной отрады,

Знакомой сердцу с первых детских дней,

При смене мягких, трепетных теней,

Голубоватый огонек лампады,

Неизъяснимо-грустен, как мечта

О неземном, спокойный лик Христа.

 

VII.

Ребенок думал: «счастлив тот, кто дома,

Когда гуляет по полю метель…

Здесь так тепло! Вот на полу солома,

Подушка, шуба—мягкая постель.

Замерз-бы я, как нищий али хмельный

-Бродяга, если-бы не спас

Меня от смерти старичок радельный…

Он добрый… видно добряка сейчас!

Я старичка звать дедушкою буду;

Такого встретил я еще впервой…

Чу, стонет буря словно домовой,

А домовой, я слышал, стонет к худу!

Мурлычит кот, ласкается ко мне…

Неужто это… это не во сне?»

 

VIII.

Промолвил мальчик, помолясь за ужин:

«Благодарю покорно за хлеб-соль!»

Старик сказал: «усталым отдых нужен;

Ну, так ложись и мешкать но изволь!

Перекрестись, дай шубою накрою…

Тебе удобно-ль, хорошо-ли тут?

Хотел-бы я поговорить с тобою,

Да время спать, а как тебя зовут?

Володей… ладно, а меня—Иваном.

Что ты сказал? Ну, дедушкой зови!

Люблю я жить в согласья да любви,

Гнушаюсь кривдой, ложью да обманом.

За правду-мать горою постою,

Себя другим в обиду не даю…

 

IX.

«Эге, трещит… вишь, стужа-то какая!

Там, за окном, топочет будто конь, —

Бушует ветер, устали не зная…

Спи, Бог с тобой… Я погашу огонь».

Сказал старик и с оханьем, обычным

В его лета, на печке лег опять,

Чтобы костям, к ее теплу привычных,

Дать отдохнуть… Теперь-бы только спать…

Какой тут сон, когда бежит дремота

И в голове так много всяких дум?

От них старик, однако-ж, не угрюм;

Ему приятна даже и забота

О сироте, бездомном сироте,

Чуть не погибшем в страшной нищете.

Тепло под шубой, мягко на соломе,

А на дворе морозит и вьюжит.

Притих Володя в неге и истоме;

Вот-вот глаза налетный сон смежит.

На миг один дневные впечатленья

В воображеньи дремлющем встают

И исчезают в области забвенья

Как звуки песни, что вдали поют…

За городской заставою—землянка;

В ней спертый воздух, гряз и теснота…

Семья большая, голод, нищета,

Плач, крик детой, проклятья, перебранка

Жены и мужа пьяного подчас

Иль грубый голос: «уходи от нас!»

 

XI.

Отец семьи так гонит прочь чужого…

Куда идти? Отца у сироты

Давно уж нет, как нет угла родного…

Ах, никому, чужой, не нужен ты!

Давно-ль они в землянке этой жили,

Платя за то последние гроши?

Мать умерла, в могилу положили,

Зарыли гроб, и нет родной души!

Куда идти? Весь день бродил без цели,

Настала ночь — нечаянно забрел

На пристань, здесь приют себе нашел;

Недаром в дымке бешеной метели

Мерцал огонь в жилище старика,

Спать не давала старику тоска.

 

XII.

Ночник погас, но теплится лампада—

Подруга скучных старческих ночей.

Старик решил: «ее гасить не надо!»

На всем трепещет свет ее лучей.

В мерцаньи света, как в дали туманной,

Володя видит, погружаясь в сон,

Перед собой какой-то призрак странный:

Растет-растет и ввысь уходит он…

Еще мгновенье, покачнулся… тает,

И нет его! Ребенок в сладком сне

Уже лепечет что-то о весне.

Володе снится: будто-б он играет

Все на плоту, где мыла мать белье,

Один играет и зовет ее.

 

XIII.

Она нейдет. Меняются картины,

Стоит в снегу седой, угрюмый лес:

Краснеют гроздья мерзнущей рябины

Да зеленеют в синеве небес

Вершины сосен, елей; раздается

Стук топора. Вот рубит мать дрова,

От лютой стужи к ней Володя жмется,

И слышит он печальные слова:

Нет мужа, значит нету и защиты,

Обидеть всякий норовит вдову…

В семье назола; зиму проживу,

На лето—в город… Будем там и сыты

И не в обиде». На голову ей

Алмазный иней сыплется с ветвей

 

XIV.

Богатый дом… Купец с своей супругой

Проводит жизнь, не ведая забот;

А в этом доме женщина прислугой

Лет пять с сынком-касатиком живет,

Он у нее понятливый, смышленый

И ходит в школу, грамоту постиг,

Причем умеет бойко счет мудреный

Вести по цифрам, любит чтенье книг,

Но любит также мальчик порезвиться

И пошалить… Хозяева давно

На мать косятся. Глупо и смешно

Из-за него им на нее сердиться…

Нашли другую и для них она

Со дня расчета больше не нужна.

 

XV.

Из дома в дом по целым дням напрасно

Она блуждала, места не нашла

И от простуды, бедная, опасно,

Живя в землянке, вдруг занемогла.

Не проникал зимою, как в темницу,

Туда луч солнца даже по утрам…

Открылся тиф, ее свезли в больницу.

Дня через три она скончалась там.

Володя в горе повторял: «где мама?»

Лежал бледнее воска на полу,

Иль, притаившись вечером в углу,

Тихонько плакал и молчал упрямо —

О чем ни спросят—словно нелюдим…

Его прогнали… Что-же делать с ним?

 

XVI.

Все это снится мальчику: все это

Он пережил, он видел наяву;

Но—чудный сон… Володя ходит где-то

И мнет ногами сочную траву.

Роскошный сад! Дорожки не пустые…

Да, кто-то есть… чу, слышны голоса!

Кругом цветы, как звезды, золотые,

А на деревьях искрится роса.

На их ветвях, качаясь, птицы хором

Поют и славят вечную красу.

Нет птиц таких ни в поле, ни в лесу…

Над беспредельным садом, над простором

Сияет солнце; как-же не сиять,

Когда в саду Володя видит мать?

 

XVII.

Не тот-ли сад, который, словно в сказке,

Ему в рассказах матери порой

Казался раем? Счастлив сын от ласки.

Мать говорит: «я здесь, касатик мой!

Тем, кто страдал, кому на свете трудно,

Здесь будет всем привольно и легко,

Но горе—тем, кто ропщет безрассудно.

От них и рай Господень далеко!

Терпи, сынок, не тяготись земною

Недолговечной жизнью… Сына я

Взяла-б к себе, да воля не моя. .

Ты погибал, мог нынче-ж быть со мною;

Тебя спасли»… И чудный сон исчез,

Как исчезает в тьме лазурь небес.

 

XVIII.

Носилась буря с визгом по раздолью,

Росли сугробы снега у двора…

Проснулся мальчик с головною болью

И жаром в теле. «Нет, не жди добра

Он захворал и за него мне жутко;

Лечить, но я… науки не постиг!»

Так рассуждал, прислушиваясь чутко

К дыханью, к бреду мальчика, старик.

Врасплох его болезнью, как бедою,

Он был застигнут; он лечил его

Всем, что имелось дома у него,

На всякий случай и святой водою.

Володя бедный трудно занемог,

Недели три совсем вставать не мог.

 

XIX.

Январь мятежный отшумел; настали

Без холодов приятные деньки,

На речке лед сверкает ярче стали…

Старик Володе подарил коньки,

И мальчик весел, шаловливо режет

Коньками гладь равнины ледяной…

Снег под лучами солнечными нежит,

Ласкает взор отрадной белизной.

Володя был с детьми рабочих дружен;

На зов «скорей!» он отвечал: «иду!»

Встречался с ними вечером на льду…

В забавах всем товарищ верный нужен.

Они играли постоянно с ним;

Привычкой дружбы это объясним.

 

Дыша зимой, на воле, свежим, чистым,

Слегка морозным воздухом, готов

Володя с ними на снегу пушистом

Искать зигзаги заячьих следов,

Чертить вязовым прутиком узоры,

Смотреть, как блещут яркие лучи

На высях гор, когда светлеют горы

Игриво мягким серебром парчи,

Как пред амбаром ветхим на дороге,

Клюют ячмень и просо воробьи,

Иль в-перевалку на места свои

Идут, гогочут про себя в тревоге

Сердито гуси, как лохматый пес

Встречает лаем движущийся воз.

 

XXI.

Запахло вдруг степным, душистым сеном,

Володя вспомнил о родной глуши,

Где, чуждый всем житейским переменам,

Два лета прожил с матерью в тиши,

Еще не знал о городе богатом,

Не мыкал горя, не скитался тут…

Степной простор обвеен ароматом,

На нем цветы лазоревы цветут,

Ковыль пушистый зыблется, белеет;

Мир насекомых, копошась в траве,

Гудит, а там, в небесной синеве,

С дрожащей песней жаворонок реет,

А по степи идут-бредут косцы,—

Все на подбор, такие молодцы!

 

XXII.

Родная степь! Встают воспоминанья,

Уносят будто в голубую даль.

Томит Володю страстное желанье

Уйти туда, но деда бросить жаль.

В той стороне, где синевою нежной

С землей готовы слиться небеса,—

Простор степей могучий и безбрежный…

Так это близко! Час, ну, два часа

Употребить для достиженья цели

Вполне довольно, кажется, на взгляд,

А, между-тем, как люди говорят,

Верст полтораста будет, и метели

Туда пути-дороги замели…

Володе степь мерещится вдали.

 

ХХIII.

Любил порой Володя сесть в салазки,

С горы отлогой покататься в них,

А ночью слушать стариковы сказки;

Он много знал, запомнил много их…

Питая страсть к забавным приключеньям,

Любил мечты о разных чудесах,

Любил и книги, увлекался чтеньем

Про жизнь в дремучих, девственных лесах

Или о том, какие рыбы в море

Гуляют вольно, что лежит на дне,

Какие звезды светят в вышине,

Какие звери бродят на просторе

Пустыни знойной, чуждой холодов,

Воображал и царство вечных льдов.

 

XXIV.

Его томили разные вопросы:

Зачем одни довольны всем, когда

Другие ропщут, голодны и босы?

Зачем живет, не ведая труда,

На счет людей трудящихся ленивый?

Зачем бедняк богатым позабыт,

Страдает вечно добрый, справедливый,

Не злой, бесправный, потерявший стыд?

Зачем так мало радостей на свете

И много горя, много льется слез?

В любви да в мире жить велел Христос…

Зачем-же люди ссорятся как дети?

Жить лучше правдой; то известно всем,

Зачем же лгут бессовестно? зачем?

 

XXV.

Старик улыбкой отвечал на это

И говорил: «таких вопросов тьма,

Да от меня не жди на них ответа,

Они, ей-ей, не моего ума!»

Мечтал Володя о завидной доле,

Хотел учиться—получил свое…

Учителя плохие были в школе,

Однако-ж мальчик посещал ее…

Не затрудняло даже расстоянье

И не пугали холода зимы…

Кто ищет света, не боится тьмы;

Кто алчет блага, терпит испытанья-

Ученья корень горек был всегда,

Зато и сладок сок его плода.

 

XXVI.

Володя школу посещал два года;

Жилось ему легко у старика.

Его пленяла воля да свобода

И восхищала чудная река.

Он ликовал мечтою на просторе,

Когда в дали дымился пароход,

Встречал восторгом розовые зори

Или румяный солнечный восход.

Он слушал песни, что певали стройно

На берегу, на лодке, на плотах,

Следил за чайкой, скрывшейся в волнах,

Над ними вновь летавшей беспокойно,

За парус в бурю часто принимал

Седою пеной убеленный вал.

 

XXVII.

Он трепетал, когда с победным криком

Носилась чайка, колыхался челн,

И с крутизны глядел в весельи диком

На пляску темных, разъяренных волн.

Их грозный шум ему казался былью

Родной реки; он превращался в слух…

Летела пена вверх стеклянной пылью,

А у него захватывало дух,

Росли как будто крылья за плечами,—

Восторг мгновенно окрылял его…

Пусть вдалеке не видно ничего,

Проникнуть можно зоркими очами

Сквозь мрак тяжелых, грозовых завес,

При блеске молний, в глубину небес.

 

XXVIII.

Природа—храм; незримый Бог—в природе…

Кто ближе к ней, тот ближе к божеству.

Казалось в мире многое Володе

Порою сном волшебным на-яву;

Но буйный вихрь действительности грозной

Рассеивает грезы и мечты…

Но так-ли первый утреник морозный

Весною губит ранние цветы?

Не так-ли скука бледных впечатлений,

При свете дня, сменяющего ночь,

От наших взоров дерзко гонит прочь

Лучистый рой таинственных видений?

Все умирает словно всплеск волны

Иль дребезжанье порванной струны.

 

XXIX.

Прошла весна—пора очарований,

Настало время скучного труда,

Тупой долбни, гнетущих испытаний;

Для школяров—обычная страда!

Володя был нередко озабочен

Судьбой ответов, на десятки книг

Глядел с тоской, хоть сознавал, что прочен

Его успех… не робкий ученик!

На шумном акте с грустною отрадой

Он ждал решенье участи своей;

Забилось сердце у него сильней,

Когда узнал, что с первою наградой

Владимир Волгин, из второго он

В последний, старший класс переведен.

 

XXX.

Прижав к груди, как пойманную птичку,

Спою награду, будто сам не свой,

Быстрее, чем спешат на перекличку,

Счастливец вихрем полетел домой,

Едва не сшиб старуху, что в корзине

На рынок яйца свежие несла,

Спугнул гусей на мельничной плотине

И поднял шум—как звон в колокола,

Ушиб кутенка: тоже не заметил…

Пускай визжит! Вон дедко на крыльце.

Старик, с веселой ясностью в лице,

Володю громким поздравленьем встретил,

«Ай, паренек! Спасибо пареньку.

Тебе-то честь, мне любо старику».

 

XXXI.

Отцовски нежен, ласков и заботлив,

Он в этот день не разлучался с ним

Был очень весел, был словоохотлив,

Не раз в артели похвалялся им:

«Мой паренек-то отличился, братцы,

Похвальный лист да книгу получил,

А мы-то что? Кой-как читаем святцы:

Дьячек-пьянчуга грамоте учил…

Вот паренька послушайте! Наука—

Премудрость Божия в простоте земной.

Чего не знал столетний дед иной,

Узнает всё от малолетка-внука.

Дан человеку разум для того,

Чтобы наукой просвещать его».

 

XXXII.

— Не то, старик, нам Боже слово нужно!»

В артели смело возразил один.

» Да, Боже слово! » поддержали дружно

Из пожилых, доживших до седин.

«Нет», говорит другой, что помоложе,

«Ты Боже слово знай да не греши!

Наука вещь немаленькая тоже,

Свет для ума и, значит, для души.

Нас не учили… Темные мы люди,

Как в подземелье, стало быть, кроты…

Немало зла от нашей темноты;

Ты видишь, Боже! Милостив к нам буди!»

Промолвил третий, помолчал и вновь

Заговорил: «есть к грамоте любовь.

 

XXXIII.

«Учи, старик, приемыша. Он скажет

Тебе спасибо… Выручай своих!

Пусть наша сила-мочь себя покажет,

Что мы не хуже, например, других.

Хоть сер мужик, да у него ума-то,

Как говорится, чорт еще не съел..

Эх! плохо знают нашего-то брата,

Не замечают, будто, наших дел.

Любое дело требует уменья,

Нужна смекалка, стало-быть, во всем.

Нас не учили; вот мы и живем,

В потемках бродим. Дай-ка нам учет

Мы не отстанем тоже от людей:

Из нас никто себе не лиходей!»

 

XXXIV.

Багрянцем выси темных гор пятная,

Закат огнем последним догорал:

Блестела мягко чернью зыбь речная,

Стволы дерев, как дорогой коралл,

Вдоль лугового берега краснели,

Дрожала чья-то песня над рекой;

Маяк, безмолвный показатель мели,

Мерцал в дали, отрадной как покой.

Темневший воздух свежестию веял.

Ночь приближалась с тайнами чудес,

А на померкшей синеве небес

Незримый кто-то звезды тихо сеял,

Внимая будто-б голосу тому,

Который слышен только лишь ему.

 

XXXV.

Светили звезды зернами жемчужин;

Володя был в них, кажется, влюблен.

На берегу старик готовил ужин,

Воспоминаньям предавался он.

Ему война казалась чем-то дивным,

Как дикарю невиданный огонь;

С восторгом детским, искренне-наивным,

Он говорил; «былое лишь затронь—

И оживет в минуту все, что было..

Эх! не придется больше так пожить,

Как в старину, а рад-бы послужить

Святой Руси, покуда не закрыла

Глаза мне смерть… Я был лихой солдат,

Шел напролом, не отступал назад.

 

XXXVI.

«Нас били много, да ума, как видно,

Из нас еще не выбили дубьем.

За молодых, за новичков мне стыдно,

Им воевать с блохами да бабьем!

Нет, мы не то… мы ужасы видали,

Мы не боялись смерти на войне…

Ты у меня заметил две медали?

За храбрость их пожаловали мне!

Будь я учен, и в малом до большого

Дойти-бы мог. Меня хвалил не раз

И генерал, всегда любивший нас…

Не позабыть во-веки Иртышова.

Туда, где он, ушел-бы я пешком,

Чтоб на него взглянуть одним глазком*.

 

XXXVII.

«Скажи мне, дед», Володя прерывает:

«Слыхал-ли ты про звезды что-нибудь?»

Старик в смущеньи молвил: «Бог их знает! —

«А видишь, дед, над нами млечный чуть?

Вон та звезда, всех ярче и крупнее,

Быть-может, вдвое более земли!

Узнали, да… стал человек умнее,

Ведь, до всего ученые дошли.

Жизнь тоже есть и на других планетах;

Там есть, как мы, живые существа»…

Старик сказал: «в твореньи естества

Бог вечный дивен, как в святых заветах».

Он посмотрел на небеса потом

И осенился набожно крестом.

 

XXXVIII.

Шел день за днем. Уж волновались нивы.

Их золотили знойные лучи;

Уж дозревали яблоки и сливы.

Давно пестрели дынями бахчи.

То увядал подсолнечник в истоке,

То вновь желтел, раскинув лепестки…

Рабочий люд теснился на пароме,

Кипела жизнь на берегах реки:

Шли из-за Волги целые артели,

С серпами шли толпы жнецов и жниц,—

Парней веселых, бойких молодиц…

Они беспечно над рекою пели,

Пока гребцам не подан был причал;

Володя их на берегу встречал.

 

XXXIX.

Но вот прошел последний месяц лета,

Вдруг омрачились грустью небеса…

Земля по-утру инеем одета,

Стоят в багрянце хмурые леса,

Зардели кисти молодой калины,

Отцветший хмель заполонил плетни,

Блестят под солнцем нити паутины,

Впредь обещая ведреные дни…

Певуньи-птицы потянулись к югу.

Как будто плачут в небе журавли;

Нет глубины, нет ясности в дали.

Волна печально берегу, как другу,

О чем-то шепчет… Осень настает…

Володя дома, в школу все нейдет.

 

XL.

Забыта школа—и о ней ни слова…

Он молчалив, имеет грустный вид,

Все у постели старика больного

По целым дням задумчивый сидит.

Он приуныл; ему не до ученья…

Скучает дед; пусть мальчик для него

Читает книги, но такое чтенье

Не развлекает, все-же, самого.

Он, поминутно чтенье прерывая,

Глядит на деда; улыбнется дед,

Володя спросит: «легче или нет?»

Его тревожит дума роковая,

Что дни больного строго сочтены.

Что сам больной дурные видит сны.

 

ХLI.

Старик-же думал: «дряхлый, слабосильный,

Ведь я чуть жив; ведь скоро я умру!

Взят от земли и буду прах могильный…

Я встречу смерть как добрую сестру.

Не жаль мне жизни, пожил я довольно,

А жаль его… куда пойдет? куда?

Опять скитаться! Тяжело и больно…

О, Боже мой! что будет с ним тогда?

Пропасть недолго… годы-то какие!

Еще дитя: двенадцать лет ему…

Я бедняком умру, а потому

Не завещаю ничего… Плохие

Мои пожитки люди продадут,

Чтоб уплатить могильщику за труд».

 

XLII.

Однажды слабой, трепетной рукою

Старик Володю поманил к себе.

Блуждавший взор был омрачен тоскою,

Со тьмой боролся, угасал в борьбе.

И в этот час предсмертного недуга

Припоминал больной грехи свои,

Вдруг слышит мальчик, бледный от испуга

«Зови скорей священника, зови!»

Чрез полчаса духовнику седому

Шептал старик: конец приходит мой…

За сироту прошу, отец честной…

Бог не оставит… будь родным чужому!»

Умолк, скатилась по щеке слеза,

Вздохнул, смежились навсегда глаза.

 

ХLIII.

Священник молвил: «Богу так угодно!»

И тихо вышел, словно мертвеца

Он разбудить боялся, но свободно

Взирал на смерть очами мудреца.

Приблизясь робко к дедовой постели,

Володя видит: изменился дед…

Лицо бескровно, губы посинели,

Закрыты веки… больше жизни нет!

Упав на труп, несчастный со слезами

Все лепетал: «встань, дедушка, живи!

К тебе пришли знакомые твои…

Встань, дорогой!» и провожал глазами,

Печальным взором каждого, кто с ним

Такое горе мог назвать своим.

 

XLIV.

Давно глухой, не покидавший печи,

Друг старика, все прежний белый кот

Мурлыкал как-то жалобно: не речи,

Но человек его и так поймет.

Соседи мрачны, молчаливы были,

Являясь здесь заменою родни.

Вот, наконец, покойника омыли

И в белый саван облекли они…

Когда пришел угрюмый и печальный

Хозяин дома, пристани, всего,

Чем управлял старик, из слов его

Узнал Володя: завтра погребальный

Обряд исполнит приглашенный поп;

Меж-тем готов простой сосновый гроб.

 

ХLV.

Осенний ветер воет заунывно,

Давно стемнело; только спать невмочь…

Псалмы дьячок читает беспрерывно,

А ночь идет, мучительная ночь!

Горит лампада, скупо проливая

Свет на лицо лежащего в гробу,

И выделяет бледность восковая

Заметно рук и шеи худобу.

Не спит Володя, босиком тихонько

Подходит к гробу и не сводит глаз

Опять с того, кто говорил не раз:

«Из гроба встану, понапрасну тронь-ка!»

Но вот в гробу защитник сироты,

И думал мальчик: «нет, не встанешь ты!»

 

ХLVI.

Настало утро—сумеркам родное—

С его погодой серой и сырой,

И солнце грустно, грустно, как больное,

Взглянув на землю, скрылось за горой.

Дождь моросит бесшумный, но докучный,

На небеса ползут со всех сторон

Седые тучи; резкий, однозвучный

Не молкнет крик назойливых ворон…

Похожи люди на усталых, сонных;

Раздастся говор и опять замрет…

Клячонка гроб не крашенный везет

На неуклюжих дрогах похоронных.

За ним, в числе трех человек всего,

Идет Володя: слышен плач его…

 

ХLVII.

Убогий гроб свидетельствует взору

О бедняке, который в нем нашел

Приют себе… Путь огибает гору,

По мокрой глине вязок и тяжел…

Чу, звон протяжный! Здесь успокоенье

Найдет бедняк. Вот церковь. Из дверей,

Открытых настежь, тихо льется пенье…

К концу—обедня… «Подвози скорей!»

Торопит страж кладбищенский возницу.

Гроб вносят в храм; минуты лишней нет,

Покойник клиром наскоро отпет,

Зарыт все тем же сторожем в землицу…

Вот вырос холм среди печальных мест

Успокоенья и поставлен крест.

 

XLVIII.

Затем с молитвой: «Господи, помилуй

Раба Ивана!» ближние ушли.

Володя плакал долго над могилой,

Давно на землю сумерки легли.

Внизу огни, как в бездне адски-темной,

Давно горели… Дождь его хлестал

Немилосердно; он-же… он, бездомный,

Между могил, между крестов блуждал.

В тоске, тревоге смутных ожиданий

Он сознавал лишь то, что одинок,

Осмыслить сразу ничего не мог,

Не мог, при этом, победить страданий.

Его страшила в будущем нужда…

Он шел, все шел и сам не знал—куда!

 

 

ГЛАВА ВТОРАЯ.

I.

Исполнен силы, силы богатырской,

Дыша огнем и выдыхая дым,

Несется вихрем поезд пассажирский

Вдоль по равнинам и полям пустым.

Вокруг себя во мраке искры сея,

Шипеньем, свистом заглушая стон

Чугунных змей, на огненного змея

И сам похож, неуловимый, он,

А днем, при ярком или бледном свете,

Извивы дыма, словно два крыла,

Напоминают дерзкого орла…

Мелькают нити телеграфной сети,

Как-бы его—подвижные на взгляд—

Хватают, ловят, задержать хотят.

 

Он, не боясь усилий бесполезных

Ни их, ни ветра, по-мосту летит,

Меж кружевных высоких стен железных,

На колею—вдоль путевых защит.

По сторонам или восходят горы,

Или вода, внизу, блестит как сталь;

Село мелькнуло, засинели боры,

Леса и даль, загадочная даль…

Мигают будки светом и тенями,

Дрожит, чуть-чуть гнусливый, как фагот,

Рожок певучий стрелочника… Вот

Блестит вокзал и станция огнями…

Шум, беготня, стоянки краткий срок,

И—в новый путь, последний дав свисток!

 

III.

Все на-лету загадочно и чудно,

Ничто в себя всмотреться не дает;

А поезд мчится. В нем пестро и людно,

У всех одно стремление вперед.

Здесь люди равны… только не по средствам

Иль положенью, званию, чинам,—

Уравнены между собой соседством;

Нигде, как здесь, не близок ближний нам…

«Тук-тук-тук-тук» рокочет неустанный,

Протяжный гул вертящихся колес,

И навевает много дум и грез

Гуденье рельсов музыкою странной…

Мазурку вспомнишь, оживает вдруг

Веселый бал под звуки «тук-тук-тук!»

 

Да… вспомнишь ты, не знающий лишений

И роковой—за право жить—борьбы,

Искатель новых, сильных ощущений,

Самодовольный баловень судьбы!

Развеселишься, уносясь мечтами

Туда, где ты беспечно пировал,

Вообразишь усеянный цветами,

Роскошный, ярко освещенный зал,

Красавиц гордых и царицу бала,

А этот хмурый юноша… о чем

Грустит, мечтает, думает? На нем

Бедна одежда… Часто жизнь вставала

В воспоминаньях: мало светлых дней

От детских лет насчитывалось в ней.

 

V.

В ее пределы новые вступая,

Он оглянулся, словно в полутьму

Взор устремлял: на радости скупая,

Ничем она не дорога ему!

Он вспомнил детство, вспомнил как—бездомный,

Между крестов, по насыпям могил,

Блуждал, рыдая, долго ночью темной,

Искал дорогу и не находил,

Шел на огни, быть-может, вдоль дороги,

Встречал кустарник, камни на пути,

Где мог лишь только ощупью брести,

Поранил грудь, поранил руки, ноги.

Затем его полуживым нашли

На мостовой, в больницу отвезли.

 

В лице врача явился покровитель,

Который отдал сироту в приют:

Здесь—грубость нравов, пьяница смотритель,

Учителя воспитанников бьют.

Кто защитит? куда бежать? Порою

Бедняк ночует в городском саду;

Голодный вновь скитается с нуждою…

Работы нет; нет доступа к труду.

Потом ему по городу афиши

Пришлось носить: в театре он служил,

Актерам роли списывал и жил

С полгода там же, ночевал—где мыши,

Имея, видно, склонность к красоте,

Лес театральный грызли в темноте.

 

ѴII.

Нашли актеры мальчика способным,

Но он весь мир позабывал для книг,

Был для театра признан неудобным,

Когда его антрепренер постиг.

Пророчил трагик: «будешь ты актером,

Есть у тебя к прекрасному чутье!»

Вмешался комик: «мальчугана вздором

Сбиваешь с толку! Мнение мое—

Не стоит быть, как я—комедиантом

Или таким ломакою, как ты…

Мы, лицедеи, жалкие шуты,

Воображаем: тоже, мол, с талантом!

Учиться надо… Я, брат, не шучу

И за него возьмусь, похлопочу!»

 

VIII.

Пусть лицедейство порицал сурово,

Артист в душе артистом и умрет;

Хотел помочь, сдержал, конечно, слово:

Был принят Волгин на казенный счет…

Он восемь лет в гимназии шел первым,

Изнемогал от мертвых языков;

От классицизма доставалось нервам,

Но кончил курс и сбросил гнет оков…

Да, он свободен и ничем не связан,

Стремясь в столицу, в университет,

Шлет благодарность, искренний привет

Тому артисту. Он ему обязан

Образованьем, будущим своим…

Лежит теперь заветный путь пред ним!

 

IX.

Мечтал и думал юноша в дороге:

«Доступна-ль, будет alma mater мне?

Одной ногою на ее пороге

Стою, не видя ничего извне…

Что ждет меня? Я получил недаром

Возможность к ней так близко подойти,

И вот, как этот, действующий паром,

Локомотив, я—на своем пути…

Насколько рельсы жизненные прочны?

С них не слететь-бы после под откос!

Что ждет меня? Сам на такой вопрос

Даю ответ определенный, точный:

Тяжелый труд… нужда. .. Не все-ль равно?

Знаком я с ними, кажется, давно!»

 

В стремленьях к цели юноша свободный

Имел немало на пути преград.

Служил писцом в конторе пароходной,

Был небольшому заработку рад.

Являлся Волгин под-вечер усталым

В свой невеселый, темный уголок,

Не засыпал, пока сияньем алым,

Огнем зари, не вспыхивал восток;

Когда-ж, проснувшись, защебечут птицы,

Сбирая стадо, затрубит пастух,

«Пора, пора!» произнесет он вслух

И ляжет спать… Обвеет сон ресницы,—

У юноши нет никаких забот,

Пока будильник «восемь» не пробьет.

 

XI.

Был неуютен старый дом, в котором

Имелось много бедняков других.

Дом разделялся узким коридором

И состоял из комнат небольших.

До поздней ночи не смолкали пенье,

Брань, смех да женский или детский плач.

Все представляло ужас и смятенье,

Как-будто все неслось куда-то вскачь.

Здесь Волгин жил. Его здесь окружали

Простые люди… Если вечерком

Побалагурить вместе за чайком

Его жильцы-соседи приглашали,

Подчас имея небольшой досуг.

Идет, бывало, в их семейный круг.

 

XII.

Скромна, мила как роза полевая,

В одной из комнат девушка живет;

То все молчит, то, тихо напевая,

Она с утра до поздней ночи шьет.

Стучит-стучит машина без умолка,

Мелькают строчки, бедная швея—

Порвется-ль нитка, сломится-ль иголка,

Вздыхая, шепчет: «что-же это я?»

И застыдится робкого мечтанья

О бледном, гордом юноше, о нем,

Чей взор пленял то грустью, то огнем

Глубокой думы, тайного страданья…

На казнь, на смерть, бестрепетно-смела,

Она-бы с ним иль за него пошла.

 

XIII.

Питая к Маше чувства нежной дружбы,

Увы, не знает юноша всего,

Заходит к ней, бывало, после службы,

Но про любовь не слышит ничего.

Она в смущеньи говорить не смела,

Писала письма и рвала тотчас,

В любви признаться юноше хотела,

При встрече с ним терялась каждый раз,

Всегда робела. Только в день разлуки,

Перед отходом поезда, она

Сказала все, что—робкая—должна

Была сказать под гнетом тяжкой муки…

Хоть Волгин ей сочувствовал как брат,

Однако думал: «чем я виноват?»

 

XIV.

С ним расставаясь, говорила Маша:

» Мысль обо мне из вашей головы

Пускай исчезнет; я-же вечно ваша,

Вернее друга не найдете вы…

Но дайте слово, если что случится,

По дружбе вспомнить про меня тогда,

Как в вашу дверь нежданно постучится

Давно уж нам знакомая нужда…

Ах! вы—свое… Не говорите вздора!

Мы друг по дружке, Бог же обо всех…

Пренебрегать живым участьем грех;

Но—чу, звонок! зачем, зачем так скоро?

Владимир, милый… нет, не уходи!»

Она рыдала на его груди.

 

XV.

Минуты две за поездом бежала

Платформой Маша до ее конца;

Вдруг у него тоскою сердце сжало:

Исчезло все… нет милого лица;

Но видит он заплаканные очи,

Но слышит он последнее «прости»,

И перед ним, во мгле осенней ночи,

Бежит она, бедняжка, вдоль пути.

За нею мчится буйный ветер с плачем…

Взор устремляет юноша во мглу,

Глядит в окно, к холодному стеклу

Прильнув щекой или челом горячим,

Глядит, не верит и глазам своим:

Опять, опять Мария перед ним!

 

XVI.

Закрыв глаза, он рад-бы позабыться:

Еще звучит последнее «прости!»

В вагоне тесно и ему не спится…

Мечтает Волгин о конце пути.

И вот однажды юноша проснулся

В столице невской, осмотрел карман

Иль кошелек и грустно улыбнулся,

Взглянул в окно: на улице туман…

Часы на вышке старого вокзала

Издалека показывают семь…

Внизу—толпа, а за вокзалом—темь:

При свете газа грязь блестит как сало,

Почиет площадь Знаменская в ней

И отражает в лужах ряд теней.

 

XVII.

Холодным ветром, сыростью обвеян,

Бедняк подумал: «надо привыкать!

Идет на Невский… Весь проспект усеян

Кругом огнями; как речная гладь

Блистают стекла магазинных окон:

Из них товары свежие глядят…

Красивый профиль, темнорусый локон

К витрине пышной привлекают взгляд.

Здесь выбор сукон с выставкой изданий

Новейших книг—по линии одной;

Затем цветы с тепличною весной,

Узоры пальм и очерки латаний;

А вот гирлянда из панельных дев,

Вам говорящих что-то нараспев.

 

XVIII.

Огни в роскошном доме Бенардаки…

Не очень ярки туалеты дам

И на мужчинах сюртуки; не фраки..

Литературный, видно, вечер там?

В подъезде шумно. Не проходит мимо,

Билет для входа юноша берет.

Читать сегодня будет автор «Дыма»,

И молодежь его недаром ждет:

Он редкий гость в столице гордой, невской!

Творец «Мороза», «Рыцаря на час»

Прочтет свое, а Горбунов—рассказ.

Полонский, Майков, также Достоевский

Должны явиться… Словом, ряд имен,

Цвет разных партий, лагерей, знамен.

 

XIX.

Читает нынче Костомаров славный…

Вот Стасюлевич с Пыпиным вдвоем

Сидят в-сторонке. Вот сотрудник главный

Журнала их, что пишет обо всем.

Наметил Вейнберг перевод из Гейне,

Но отличится чем-нибудь другим.

Игрив, как искры в золотом портвейне,

Блеснет Минаев юмором своим.

Предложит речь с окраской богословской

О том, что тьма и что такое свет

Один философ, мистик и поэт,

А публицист и критик Михайловский.

Истолкователь западных идей,

Прочтет отрывок из статьи своей

 

Интеллигент в то время обездолен,

Как нынче, не был и разумней жил…

Остался Волгин вечером доволен.

Все имена почтеньем окружил.

Он уваженье к личности и право

Ее на жизнь с другими наравне

Здесь оценил, уснул и криком «браво»

Встречал любимцев публики во сне.

Он, поздно утром, пробужденный шумом.

С постели встал и, чаем подкрепясь,

Сам щеткой снял с одежды пыль и грязь,

Чтоб со слугой ворчливым и угрюмым

Тут лишних счетов после не вести,

Да кстати: барство не было в чести.

 

XXI.

Опять на Невский, в главный центр столичный,

Вслед за другими, юноша спешит,

Сентябрь к концу, но ясно… День отличный.

На всем приятный солнца свет лежит.

Дымок, повитый будто-бы дремотой,

Восходит к небу легче облаков.

Ласкают взор осенней позолотой

Деревья бледных скверов и садов.

Аничков мост, украшенный конями,

Что все умчаться из столицы вон

Никак не могут, мягко отражен

В водах Фонтанки с ровными тенями

От ближних зданий… Скачка, шум на нем,

Вообразишь, охвачен весь огнем!

 

XXII.

На голубом просторе небосклона

Высок, красив Александринки свод:

В немую высь стремленье Аполлона

С театром жизнью внутренней живет.

Уютный сквер подробностью картины

Явился там, где—в простоте велик—

Его собой затмил Екатерины,

Царицы славной, благородный лик.

Хоть вид публичной всей библиотеки

Довольно мрачен, царство мысли в ней…

Она—дворцов дороже и славней:

Российский гений здесь обрел навеки

Приют надежный с гением чужим…

Спешат, стремятся мыслящие к ним.

 

XXIII.

Гостинный двор и дума городская,

Пассаж едва-ль заметнее других

Столичных зданий… Суета людская

Сильнее здесь, но—далее от них!

Отраден, после торжища, для взора

Простой, несложной красотой своей

Романский стиль Казанского собора

С толпой колонн и мраком галерей.

Вблизи Барклай-де-Толи и Кутузов

Напоминают, стоя на виду,

О том, что мы в двенадцатом году,

Спасая Русь, морозили французов,

Во всей Европе подняли молву,

Когда сожгли, назло врагам, Москву.

 

XXIV.

С Большой Морской, медлительно и слабо

Доходит шум, как сонная волна,

До той черты, откуда арка Штаба

С угла проспекта Невского видна.

Адмиралтейский шпиль от солнца блещет,

Как острый меч в руке богатыря,

А там Нева в гранитный берег плещет,

Шумит у ног великого царя,

Который гордо, властно управляет

Конем, бесстрашно топчущим змею…

Простер десницу мощную свою

Великий Петр, как-будто направляет

Русь молодую доблестно вперед,

Туда, где слава ей венок плетет.

 

XXV.

Большой квартал Синода и Сената…

В простенках арка наподобье врат,

А эта площадь… Чем она богата,—

К тому немыслим более возврат.

Она известна незавидной славой,

Но мы об этом лучше помолчим…

Вот новый сад; вот дивный, величавый

Встает Исакий высоко над ним.

Огромный купол, крест горит лучами

При блеске солнца и ночных светил.

Торжествен хор небесных, божьих сил,

Великолепен храм, когда свечами

Весь озарен от образа Христа

До глубины… Величье, красота!

 

XXVI.

Пойдем к Неве. К ней чувствовать влеченье

Должны, увидев славную хоть раз…

Даль широка и мощное теченье

Красою гордой поражает вас.

Пройдет корабль и волны шумно хлынут,

Сверкая пеной, бьются о гранит…

Огромный мост красиво перекинут,

В пролеты далью голубой манят.

Звон чугуна, неясный шум с заводов

Уныло вторят ропоту реки…

Белеет дым над нею и свистки

Гудят, не молкнут вздохи пароходов.

Качаясь, мчится ялик по волнам

И звуки песни долетают к нам.

 

XXVII.

Лес темных мачт стоит у светлосиней

Береговой иль пристанской гряды.

Пред нами остров: ряд красивых линий,

Ряд длинных улиц, скверы и сады…

Двух академий скучные громады,

Невзрачный, хмурый университет

Усталым взорам не дают отрады:

Нет красоты в архитектуре, нет!

Конечно, жаль, а все-же это храмы

Искусств, наук. Бессмертна и чиста,

Как божество, царит в них красота.

Здесь неприлична резкость эпиграммы…

Взгляни на сфинксов, что вблизи лежат:

Они, как-будто, им принадлежат!

 

XXVIII.

На храм науки, на свою святыню

С благоговеньем юноша глядит…

Когда отсюда в мертвую пустыню

Живое семя знанья залетит.

Там исчезает сонная беспечность,

Растет любовь к разумному труду

С любовью к ближним, пышно человечность

Там расцветает, как цветы в саду.

Приблизясь к храму, за его порогом

Он видит мир, безвестный до сих пор…

Раскрылись двери, для него—простор,

И, выражаясь невысоким слогом,

Заметим: Волгин вдруг студентом стал;

Свершилось то, о чем всегда мечтал.

 

XXIX.

Чередовались лекции с часами

Уроков скучных. Он сказать-бы мог:

«Уча других, мы учимся и сами»,

Как славный Гоголь некогда изрек.

Студент обедал наскоро в столовой,

Стаканом кофе тут-же запивал

Обед хоть скудный, но зато дешевый.

Отсюда он спешил в читальный зал

Здесь пробегал газеты и в журналах

Читал всегда научные статьи,

Дорогой планы обсуждал свои,

Шел на урок, не чуя ног усталых,

Потом с Песков плелся домой пешком…

Он жил с одним студентом, бедняком.

 

XXX.

В коморке, где всего четыре полки

Научных книг, готов уж самовар.

За чаем шутки, смех, рассказа, толки

Не умолкают!.. Здесь веселье—дар

Капризной жизни. Волгин речь заводит

О злобах дня с товарищем своим,

В чем некультурность общества находит,

То и клеймит… суров, неумолим!

Любил Владимир живость и картинность

Красивой речи, враг трескучих фраз,

И обсуждал—что волновало нас…

Тогда посла гражданскую повинность

И молодежь, интересуясь всем,

Молчал лишь тот, кто был и глух, и нем.

 

XXXI.

Российский гений, веявший над нами,

Легко, как Бог, великое творил:

Еще Некрасов сильными стихами

Нам о любви к народу говорил,

Или тревожил гневом и угрозой

Наш буржуазно-сладостный покой.

Еще душистой и певучей прозой

Пленял Тургенев, вечно молодой,

Изображавший смены поколений.

Создав «Обрыв», беспечен и здоров,

На лаврах спал изящный Гончаров.

Его смущала яркость впечатлений,

В которых нет и тени красоты,

И раздражала пошлость суеты.

 

ХХХII.

Проникновеньем в душу человека

Был Достоевский истинно-велик:

То—перед нами—нравственный калека,

Богоотступник, то— аскет-старик…

То видим бедность, тупость, озлобленье,

Жестокосердье, то больной порок,

Борьбу страстей, отчаянье, паденье

Несчастных, слабых—беспощадный рок.

Тогда большую творческую силу

Являл собою Алексей Толстой,

Поэт с душою русскою, простой.

Неоцененным он сошел в могилу,

Оставив нам трилогию и всем

Теперь известный ряд былин, поэм.

 

ХХХIII.

Служа добру отзывчивою лирой,

Уж доживал Плещеев до седин;

Карал пороки грозною сатирой

Неумолимый Салтыков-Щедрин.

Заговорив о нем, зоилы жарко

Вступали -в спор едва-ль не каждый день.

Изображал еще Левитов ярко

Злосчастье наших сел и деревень.

Успенский Глеб и Николай Успенский,

Да Златовратский, возлюбя народ,

Шли за творцом «Подлиповцев» вперед,

Свободно шли, рисуя деревенский

Знакомый быт правдивее других,

И молодежь читала жадно их.

 

XXXIV.

Тогда царил в художественном мире

Дух реализма, била жизнь ключом,

Дышала мощью глубины и шири,

Горела мысль немеркнущим лучом.

Правдивый Репин кистью гениальной

Живописал свободно русский быт;

Ге воплощеньем истины печальной

Был озабочен. Новый путь открыт

Исканьем правды—строгим я суровым…

Нам Верещагин ужасы войны

Изображал. Потемки старины

Клодт озарил искусно светом новым.

Вдаль Семирадский устремил наш взор

На блеск Нерона и его позор.

 

XXXV.

Мы не могли без слез или хоть вздоха

Глядеть на слабых в роковой борьбе,

На горемычных бедняков Лемоха,

Внушавших нам сочувствие к себе.

Громил Крамской сторонников рутины,

Ввел Клевер в моду яркий свой пейзаж.

Маковских братьев славились картины,

Каразин—лучший рисовальщик наш—

Известен стал. Вник Ярошенко в горе,

Большое горе маленьких людей,

В великий смысл житейских мелочей.

До дна исчерпал Айвазовский море

И отразил в нем все цвета небес.

Заставил Шишкин говорить свой лес.

 

XXXVI.

В науке тот-же мощный гений веял;

Он поднимал упорным плугом новь

И семена идей великих сеял,

Чтоб возрастить гуманность и любовь.

Вот Менделеев, Мечников, Тарханов,

Градовский, Боткин, Манассеин. Жаль,

Нередко чтим заморских шарлатанов,

Открыв для них почетную скрижаль.

Идеалисты, на скамейке школьной,

Венчаем славой гений наш родной;

Проходят годы: мы—в среде иной,

Увы, ничем великим недовольной…

Да, иностранцы правду говорят,

Что русским сладок скептицизма яд.

 

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

 

I.

Бывало, кончив к вечеру занятья,

Идет-спешит Владимир в свой кружок.

Там у него товарищи как братья;

Он проведет недурно вечерок

Среди людей, сознательно идущих

Одной дорогой… Скучно-ли ему,

Когда вопросов много вопиющих,

Немало пищи, стало-быть, уму?

Смешон в наш век полузабытый, старый

Идеализм осмеянных отцов;

Смешны глупцам вопросы мудрецов,

Смешон холодным людям спорщик ярый;

Но Волгин смело спорил; иногда

Поспорить с умным, впрочем, не беда.

 

II.

Толпа ученых без научных планов

Дает немного знания. Из всех

Профессоров талантливый Сальянов

Имел среди студенчества успех.

Он исполнитель высшего завета

И воли тех, кто в царство мысли звал…

Его встречают шепотом привета,

А провожают бурею похвал.

О! для него нет ни рабов ленивых,

Ни каменистой почвы… «Лишь весна

Была-бы тепла, а знанья семена

Взойдут, и мы дождемся дней счастливых;

Невзгоды все рассеются как дым»…

Он говорил питомцам молодым.

 

III.

Напоминая Щапова живою,

Красивой речью, искренний всегда,

Сальянов смело мыслью боевою

Венчал усилья нервного труда.

Сын разночинца-бедняка обязан

Успехом только самому себе.

Кому судьбой тернистый путь указан,

Тот закалит отвагой дух в борьбе..

Давно живет Сальянов одиноким

Холостяком, но одинок-ли он,

Когда семьей великой окружен?

То—молодежь, и мир таким широким,

Таким прекрасным кажется ему,

Как никому, быть-может, никому!

 

Заслуга редко видит благодарность,

Коль возбуждает зависть в ком-нибудь;

Так и талант… Посредственность, бездарность

Ему нередко преграждают путь,

Путь к достиженью полного успеха…

Слепым покорна вожакам толпа;

Она пристрастных, ложных мнений эхо,

Продажных судей жалкая раба.

Она пристрастна и сама порою…

Да, если ей не по плечу талант:

Да, если ей, как дивный адамант,

Он бьет в глаза чарующей игрою!

Никто врагам, завистникам не рад;

Сальянов ими с юности богат.

 

V.

Бывает все: хвалитель твой—завистник,

Союзник с виду, а на деле—враг;

Доброжелатель—злейший ненавистник

Или врагом подкупленный дурак.

Вот для кого и божество не свято,

Кто нападать привык из-за угла;

Вот искони чем общество богато,

Что губит наши планы и дела.

Ах! не свободен даже цех ученых

Ото всего, присущего простым,

Ничтожным смертным. С правилом своим

Он сочетал традиции смышленых

Авгуров римских: бог, мол, истукан,

Жрец—ловкий плут, религия—обман…

 

Вокруг себя Сальянов видел много

Авгуров тоже, и—к досаде их—

Всегда свои обязанности строго

Он исполнял без помощи других.

Досада сплетню порождает. Вот чем

Легко донять, осилить хоть кого!

Студентам это не мешает, впрочем,

По вечерам сбираться у него—

Читать любимых мудрецов; когда-же

Ни у кого к тому охоты нет,

Профессор их уводит в кабинет,

Где оживленней, откровенней даже

Своеобразный общий разговор,

Смелей сужденья, горячее спор.

 

ѴII.

У одного товарища сбирались

Студенты также дружно, и когда

Янтарной влагой чарки наполнялись,

Просил хозяин: «выпьем, господа,

Как говорили в старину, за младость

И за ее священные права

На благо жизни, на живую радость!»

Встречали песней добрые слова…

Друзья сложили на мотив известный,

На «Gandeamus igitur» ее,

Вдохнули свежесть юности в нее,

Вдохнули силу искренности честной,

И жизнь пленяла тайной красотой

Друзей всегда под звуки песни той:

 

Все заботы, думы прочь

И—в кружок теснее!

От кручин любая ночь

Будет лишь темнее…

Выпьем, братцы! Вот вино;

Веселит сердца оно,

Наливай полнее!

 

«Пей—умрешь, не пей—умрешь!»

Думаем порою.

Загуляла молодежь,

Пир у нас горою,

От веселья, от вина

Мысли бойки, речь красна

Смелой прямотою.

 

Любим правду говорить,

Пусть кому обидно!

Любим все, что не любить

Человеку стыдно!

Любим Русь и тех людей,

От которых в мир идей

Нам дорогу видно.

 

Мы должны отчизну звать

Матерью, конечно:

Alma mater — наша мать,

Допоем беспечно…

Допоем и выпьем мы

За победы в царстве тьмы

И за все, что вечно!

 

VIII.

О, юность! Юность—мощное броженье

Кипучих сил… Стремление вперед

Сродни закону вечного движенья,

А юность им сознательно живет.

Застой противен творчеству природы:

Там, где застой, печален Божий мир,

Там, где застой, отсутствие свободы,

Меж тем она для юности — кумир!

Свобода — друг познанья и науки,

Победа света, торжество ума;

Свобода — жизнь… да, это — жизнь сама!

Когда друг другу простираем руки,

Вперед под общим знаменем идем,

Мы в честь нее священный гимн поем.

 

IX.

Студенчество! тебе и честь, и слава

За то, что юность с гордой высоты

На все дерзать еще имеет право,

Еще внушать доверье можешь ты.

Люблю твои стремленья и порывы,

Отзывчивость и благородный пыл

Живой любви, могучие призывы

Служить добру; люблю избыток сил.

Люблю горячность безграничной веры

В людей и жизнь, в наивную мечту

О счастьи вечном… Ты на высоту

Восходишь смело и шутя примеры

Могучей воли робким подаешь…

Да, да… была такая молодежь!

 

Не вынося компаний скучных, чинных

И кружковых сомнительных светил,

На вечеринках шумных, но невинных

Часы досуга Волгин проводил.

Он слышал речи, полные задора,

Веселый смех, бесхитростный привет.

Там крепла мысль в огне живого спора

И остроумье получало цвет.

Он, выражая собственные мненья,

Славянофилам говорил, шутя

Или серьезно: «хвалите хотя Вы старину, даете направленье

К порядкам прежним, к прошлому Москвы.

Окна в Европу не забьете вы!

 

XI.

«Будь Хомяков и этой мало силы;

Иван Аксаков что там ни кричи,

От старины давно славянофилы

Порастеряли ржавые ключи.

Вокруг Кремля и Сухаревой башни

Усердно ищут, может-быть, найдут,

А под полой славянофильской шашни

Уж ретрограды меж собой ведут;

А за спиной Аксакова Ивана

Стоит новейших прозелитов рать,

Готовых что угодно заорать.

Не надо ей ни квасу, ни кафтана,

Ни очищенья языка, ей-ей…

Вот идеал—местечко потеплей!

 

XII.

«Несложный ребус нами уж разгадан:

Патриотизм не дешев в наши дни!

Славянофилы прежние на ладан,

Бедняжки, дышат… Отжили они!

Уподоблял Белинский их татарам

И даже тем, кого в степях пасут.

Он говорил: «старейшего недаром

В роду вы чтите и татары чтут…

Ведет старейший их по произволу,

Как, например, баранов на убой»…

Белинский прав. Кто жертвует собой,

Клоня главы покорно, рабски долу,

Как не бараны? Кто чужим умом

Живет, влачась позорно под ярмом?»

 

XIII.

Один товарищ помолчал немного

И возразил: «нет, Волгин! ты не прав;

Будь беспристрастен, не суди так строго,

Смири свой гнев и укроти свой нрав…

Под нашим честным знаменем ораву

Прохвостов разных мы не признаем;

За вырожденье составлявших славу

Не отвечаем в лагере своем.

Виссарион Неистовый так грубо

Нас осмеял… Пойми его слова;

В них правды нет! Дряхлеющего льва

Лягают нынче… Что-ж? Вам это любо!

Отцы стареют? Знаем, но у них

Есть упованье на детей своих.

 

XIV.

«Славянофильство коренится в жизни

Родной страны; живая в нем вода!

Как древний витязь ею только брызни—

И все, что надо, оживет тогда.

Но оторвемся мы от нашей почвы,

Чужих теорий не признаем… нет,

И от чего, смеясь, бежите прочь вы,

К тому охотно пролагаем след!

Мы не татары, также не бараны,

Хотя и чтим старейшего в роду,

Отчизнолюбы, к вашему стыду…

У вас есть Петр, записанный в титаны,

А все-ж в деяньях вашего Петра

Нет для народа пользы и добра.

 

XV.

«Плененный внешним бытом чужеземцев,

Он самобытность русскую душил,

Все измерял в науке меркой немцев

И разрушать исконное спешил.

Он родом русский, духом иностранец,

Русь онемечил; православный царь

Был вольнодумцем, словно вольтерьянец,

Как ни один российский государь.

Вы все чужое превратили в моду,

Потом в закон; родного не любя,

Старались в немцев выкроить себя,

Но что-же дали темному народу?

Любовь, любовь! Не видим—в чем любовь…

Сперва скажи, затем уж прекословь!»

 

XVI.

«Любовь к народу—полная готовность

С народом слиться!» Волгин говорит:

«Лень, барство, спесь, нелепая условность

Понятий разных… вот, что не велит!

Конечно, есть препоны и другие;

Допустим, Веров, нет у нас препон

Осуществить стремления благие

И мы идем в народ со всех сторон…

Начать-ли вам с науки европейской

Или, не веря смелой новизне,

Вернуться к нашей темной старине

И за-одно к морали фарисейской,

Учить народ терпению вола?

Не отличишь тогда добра от зла!»

 

XVII.

—«Послушай, Волгин… Я такого рода

Сужденья слышал, но еще вопрос:

Учиться нам у нашего народа

Или у нас народу? Он колосс,

Он богатырь… То доказало время,

А Костомаров с Соловьевым что

Нам говорят? Кто вековое бремя

Тяжелых бед геройски вынес? Кто?

Монгольский плен… век Грозного Ивана…

Насилье… рабство… тысячи невзгод…

Все это видел, пережил народ,

И до сих пор еще зияет рана

В его груди… Хоть мужеству его

Нам поучиться надо-б у него!

 

XVIII.

«Мы про народ забыли, к сожаленью;

Должны ему и мы с тобою, брат!

Терпел он много, и не нам терпенью

Учить его… терпел, а все-ж назад

В Русь до Петра пойдет…Не смейся, милый!

Пора вернуться к старине святой.

Там вера в Бога нравственною силой

Всегда являлась вместе с простотой,

И люди жили без твоей науки…

Еще в Европу не было окна,

Однако-ж, Русь была не так темна,

Как нынче смело уверяют внуки…

Нет, я горой за старину стою,

Твою-ж науку, впрочем, признаю!»

 

XIX.

—«Ах, Веров, Веров! хоть серьезным тоном!

Ты говоришь, смешон по-временам…

Признал науку? Grand mersi с поклоном!

Ну, а пришла она откуда к нам?

Вольтер, Руссо… Там энциклопедисты.

Кто украшал у нас минувший век?

Ханжи, святоши, неучи-софисты,

Известных нет; все это—имя рек!

Капнист, Фонвизин, Новиков, Державин,

Екатерина с Дашковой… Они

Умнейшим людям Запада сродни,

Хотя не ровня… Ими век их славен…

Во многом Запад быль полезен им;

Принадлежал и Чаадаев к ним.

 

«Что твой Восток? Сошлюсь на византийство,

На древний стиль, на грамоту славян,…

Там нет идей, цветистое витийство,

Тупая косность, умственный изъян.

Ты человек! сказало-ли холопу

Ученье темной старины? Оно,

Увы, мертво! Спасибо, Петр в Европу

Рукою смелой прорубил окно,

А то давила-б нас ужасным гнетом

Дьячкова мудрость—сильная грозой

Побоев, брани, грозная—лозой;

Так храбрый росс и рос-бы идиотом

И Митрофаном был-бы дворянин

С младых ногтей до старческих седин.

 

XXI.

«Не правда-ль, мило? Баре и холопы;

А где-же люди, братья по Христу?

Боишься ты влияния Европы,

Назад бежишь от света в темноту…

Кто в фарисеях видел лицемеров,

Тот отрицал невежество и ложь,

Зло вековое… К истине, друг Веров,

Путем протеста ты скорей придешь;

Твои-ж слова—кимвальное бряцанье,

Они елеем сильно отдают.

В своих поступках, все-таки, ты лют…

Абсолютист не терпит отрицанья.

О, руссопеты в красных сапогах!

Ведь ваш кумир на глиняных ногах».

 

XXII.

Владимир, в спорах пользуясь успехом,

Слегка острил над Веровым порой,

А тот веселым, добродушным смехом

Всегда спешил закончить спор живой.

Он был, подобно Волгину, начитан,

Но в знаньи жизни уступал ему…

Сын дворянина вырос и воспитан

В довольстве полном, и нужда к нему

Не приходила гостьею незванной.

Его пленял таинственностью мир,

Пленяла жизнь. Он всеславянский пир

Воображал в дали, еще туманной,

И возрожденье милой старины

Осуществлял, как золотые сны.

 

XXIII

Его отец, под Киевом, в именьи,

Век доживал и, новизну браня,

Кричал о полном на Руси затменьи

Умов незрелых. С ним жила родня;

А сын, боясь неискренности, фальши,

Когда увидел в нем крепостника,

Решил держаться от него подальше,

Катнул в Москву с согласья старика.

Тут, над собой работая упорно,

Свои кумиры прежние он сжег,

В славянофильский угодил кружок,

И воспитаньем брошенные зерна

Давно взошли; в Москве-же, как на зло,

На первом курсе вдруг не повезло…

 

XXIV.

Он переехал в Питер, скучный, мрачный—

На взгляд его, и смело первый шаг

Славянофильской, кажется, удачной

Попыткой здесь отметил как вожак…

Затем—знакомство с Волгиным. Во многом

Он не сходился… Так сказать, гнала

Их жажда знанья в даль по двум дорогам,

На перепутьи-ж разделяла мгла.

Один не очень доверял науке,

Другой ответов ясных и прямых

Ждал от нее; но много-ль было их?

Работа мысли обостряла муки

Его пытливо-страстного ума,

Была какой-то пыткою сама.

 

XXV.

Он, что у Гейне юноша наивный,

Загадку жизни разрешить хотел,

Хотел услышать голос всеотзывный

И бросить взор за мировой предел…

Являлось прежде все необычайным,

Как мир поэта в сказочных мечтах,

И не решался к вековечным тайнам

Он подойти с вопросом на устах,

Но подвергал суду естествознанья

Движенье крови, как процесс в тиши—

Рожденье чувств, бессмертие души,

Цель бытия, начало мирозданья.

Дарвином, Фогтом, Молешотом он

Тогда, конечно, не был увлечен.

 

XXVI.

Но веру детства охладил, анализ,

Сорвав с чудес и многих тайн покров:

Взамен иллюзий факты лишь, остались,

Как без вина бокалы—от пиров.

Чрез микроскоп природу созерцая,

Открыл искавший совершенства в ней

Борьбу существ. Ни добрая, ни злая

Природа—фокус света и теней.

Одно творит, другое разрушает

Ее закон бесцельный и слепой,

Жизнь развивая вечною борьбой

Двух вечных сил. Позитивист решает,

Что за проделом видимого нет

И поля зренья, тьма сменяет свет.

 

XXVII.

Он говорит: «меня возьмет могила,

Существованье кончится мое;

Пусть сознаю, какая-то есть сила,

Зачем-же мне обожествлять ее?

За дерзкой мыслью умственных титанов

И поднимался к звездным высотам,

Но сквозь туман мистических обманов

Я видел только призрачное там.

Свет знанья вдруг туманное рассеял,

И предо мной открылся горизонт…

Хвала тебе, великий Огюст Конт!

Ты отрицал ничто, но возлелеял

Живое нечто, в нем-же завещал

Закон высоких нравственных начал.

 

XXVIII.

«Смелей, во-имя этого закона,

Там разрушай, где можно храм создать

Великолепней храма Соломона…

Смелей в борьбу, чтоб сильных побеждать

Под гнетом их страдают миллионы;

Мы все—в цепях иль без цепей—рабы…

Зовут проклятья, жалобы и стоны

В огонь борьбы, отчаянной борьбы».

Дух отрицанья Волгина коснулся,

Нашел живое воплощенье в нем…

Он молод. Что-ж? За то не упрекнем;

Трибун-боец в мечтателе проснулся..

Владимир, после заграничных книг,

Поставить мог приятеля в тупик.

 

XXIX.

Но, энергично возражая в споре,

Упрямый Веров говорит ему:

«Борьба твоя приносит беды, горе…

Зло против зла, в чем польза— не пойму.

Мутить народ, чтоб жар его руками

Возможно было загребать потом,

Ломая то, что создано веками,—

Не грех-ли вам? Подумайте о том!

Разрушив храм, обломки в груду пыли

Вы превратить хотите сгоряча.

Подъявши меч, вы сами от меча

Должны погибнуть.. Истину забыли:

Где льется кровь, там и добра не жди…

Погубят вас безумные вожди!»

 

XXX.

Несходство двух враждебных убеждений

Все-ж не могло противникам мешать,

Во имя смелой прямоты суждений,

Друзьями быть, друг друга уважать.

Сближала их любовь к могучей шири,

Как многих русских—общая черта,

И, наконец, у Верова в квартире,

Сближала всех знакомых простота.

К добру и правде все тут были чутки.

Не допускали лицемерья, лжи,

Боялись их, как сорных трав во ржи—

Хозяин нивы, гнали предрассудки,

А, впрочем, здесь мешалось со смешным

Серьезное, хорошее—с дурным.

 

XXXI.

Смешна подчас была односторонность,

Прямолинейность вызывала смех;

Смешила также к нигилизму склонность,

А нигилизм тогда имел успех…

Одним опасен или ненавистен,

Другим—забава, шалости детей,

Он выражался в отрицаньи истин,

Известных истин, Бога и властей.

Длинноволосый юноша без гнева

Не возражал спокойно никому;

Без папироски не могла ему,

Нахмурив брови, вторить важно дева…

В мужском костюме и в очках, она

Была в правах с мужчиною равна.

 

XXXII.

Мы осмеяли веянье такое;

Но все-ли в нем нелепо и смешно?

Теперь о личном счастье, о покое

Нам помышлять не стыдно, не грешно,

Тогда-ж казалось низким и преступным.

Шли дружно к цели, мы идем вразброд.

Что достигалось, стало недоступным!

Тогда любила молодежь народ,

Теперь-же любит теплые местечки;

Трус назывался жалким подлецом,

Провозглашен отныне мудрецом.

Бывало, глупый кротостью овечки

Не выйдет в люди, а теперь у нас

Силен овечьей кротостью пролаз.

 

ХХХIII.

От наших дум и горьких сожалений

Не будут люди нравственней, умней.

Увидим смены разных поколений

И доживем, авось, до лучших дней.

Из прежних сил всегда передовая

Была надеждой, гордостью страны…

Ее девиз: «Живи, не унывая!» .

В сравненьи с ней, мы жалки и смешны.

Как ни был Волгин угнетен нуждою,

Сны о победах видел наяву,

И что дается даром большинству—

Он постоянно брал, конечно, с бою.

Шел в этот бой с сияющим лицом…

«Быть человеком, значит быть бойцом».

 

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

 

I.

В те времена, когда цветут науки,

Нельзя искусствам, будто-бы, цвести…

Ведь это ложь! Ее отвергнут внуки,

А мы должны все далее идти.

Искусство—бог… Оно под своды храма

Влечет жрецов, поклонников влечет.

Еще царят комедия и драма.

Хотя в великих силах недочет.

Как струны арфы, милые преданья

Ласкают слух. Мы почерпаем в них

Живой источник радостей своих.

Тускнеет солнце, но его мерцанье

Ведет туда, где вестники зари

Для новых жертв готовят алтари.

 

«Театр! театр! каким волшебным словом

Во время оно был ты для меня!»

Внушал Белинский поколеньям новым

Энтузиазм, исполненный огня…

Пестро в партере, щеголяют ложи

Разнообразьем женской красоты;

Шумит раек, где много молодежи.

Несется «браво, браво!» с высоты.

Да, молодежь умеет благородно,

Пленяясь чудной чьей-нибудь игрой,

За честь искусства постоять горой…

Бывало, Волгин выражал свободно

Свои восторги, страстный театрал

Всегда артистов громко вызывал.

 

III.

Из всех студентов петербургских самый

Суровый критик, он превозносил

Александринку, восхищался драмой…

Немало славных театральных сил!

Самойлов был высоко-героичен;

Доднесь Варламов в амплуа своем

Неподражаем, ярок и типичен,

Как самобытен Писарев во всем.

Давидов имя громкое составил

Созданьем типов до сих пор живых;

Хорош Сазонов в пьесах бытовых…

Далматов свой репертуар прославил;

Отлично Ленский, без больших затей,

Играет светских пожилых людей.

 

IV.

Давно-ли Нильский, Новиков, Свободин

Играли здесь? Их не забыли вы.

Трагичен Дальский; часто превосходен

Бывает в драме Горев из Москвы.

Оценим тех, кого талант, призванье

Влечет сюда; пока оценено

Комисаржевской нынче дарованье.

Ценили так талантливых давно…

Тогда входила Савина уж в славу.

Чему цвести, цвело в живой красе,

Рукоплескали Стрепетовой все,

Ценили мы Жулеву и Читау,

И—как теперь—Абаринова нас

Умела трогать, волновать подчас.

 

V.

Тогда была Васильева известна

Игрою тонкой, нервною своей;

Служа искусством высшей правде честно,

Уподоблялась Дюжикова ей…

Всё—имена! Держась старинных правил,

Путем сравнений лучшее ищи.

Я две эпохи смело сопоставил,

Как только мог. Но сетуй, не ропщи!

Люблю былое. Не было в помине

Еще продажных критиков тогда,

Никто плоды таланта и труда

В грязь не топтал, как злобно топчут ныне…

Тогда блистал-бы нежный, молодой

Талант Потоцкой яркою звездой.

 

VI.

У нас тогда-б заслуженною славой

Окружена Домашева была;

На сцене скука, с пошлою приправой

Нелепых фарсов, места-б не нашла,

Никто искусство с выправкой актерской,

Или талант с бездарностью никто

Равнять не стал-бы, о madame Яворской

Тогда газетной критике не то,

Что нынче пишут, повторять пришлось-бы…

Не видя в строгом зрителе врага,

Была-б артистка каждая строга

К самой себе. Тогда ни лесть, пи просьбы,

Ни кумовство, ни дружба не могли

Служить нахальству театральной тли…

 

VII.

В театре Волгин с Веровым нередко

Встречался там, где видим молодежь,

И на вопрос: «ну, что новинка?» едко

Он отвечал: «нова, как стертый грош!

Я не люблю крыловских скороспелок,

Не выношу слезливых мелодрам…

Сюжет заемный пошловато-мелок,

Избита форма… театральный хлам!»

Но вот Островский, Писемский, Шпажинский

Или Потехин, по словам его,

Краса театра… Он хвалил того,

Кем созданы Расплюев и Кречинский,

А то ворчал: «где «Горе от ума»,

Где «Ревизор», хотя комедий тьма?»

 

VIII.

Однажды Веров познакомил друга

На представленьи пьесы «Гувернер»

С людьми бесспорно избранного круга,

В чем убедитесь… ma parole d`honneur!

Они являлись в Питер ежегодно

И нанимали на Большой Морской,

Располагая средствами свободно,

В роскошном доме избранный покой.

По вечерам в разубранном покое

Горели ярко, весело огни.

Здесь, избегая сплетен и родни,

Зимою вместе жили только трое:

Отец и дочь с подругой—лет одних.

Славянофил по Киеву знал их.

 

Они радушны и гостеприимны,

Повеселиться никогда не прочь.

Могла поэтов вдохновлять на гимны

В честь красоты молоденькая дочь.

Легка, стройна, с улыбкой чаровницы,

На все она бросает смелый взор:

В нем трепетанье голубой зарницы,

Порой привет, порою приговор…

Он опьяняет, как хмельной напиток.

Свеж у нее румянец алых щек,

Уста чуть-чуть раскрывшийся цветок.

В ее наивной резвости—избыток

Сил молодых. Развеселяет всех

Веселый, звонкий, серебристый смех.

 

X.

Прекрасно все: и свет очей лазурных,

И жар ланит, цветущих ярче роз,

И трепет груди—без волнений бурных,

И золотистый шелк густых волос,

И обаянье взора или речи,

Все, от чего бывает так светло,

Так радостно… Ах! это с первой встречи

Невольно к ней Владимира влекло.

Он в забытьи, как в сумрак тихой ночи,

Манящей в глубь таинственных аллей,

Где и поет, и трелит соловей,

Глядел в ее задумчивые очи

И не насмешку видел в них… о, нет!—

Вниманье, даже искренний привет.

 

XI.

Она ему сказала два-три слова

И приглашенья от отца ждала;

Он тоже ждал: ведь Ольга Иртышова

В его глазах пленительна была…

Так дополнял улыбку блеск алмаза,

Так было платье светлое к лицу…

«Ждем вас к себе… ну, до другого раза!»

Сказал старик; Владимир-же отцу

На приглашенье отвечал поклоном,

Смутился, слов не находил, затем,

Отдав еще поклон неловкий всем,

Из ложи вышел. Вежливость законом

Он признавал; но… этот кавалер,

Увы! изящных не имел манер.

 

XII.

«Он не воспитан!» гордый свет заметит,

Тот свет, который в ваши времена

Едва заметен, оттого что светит—

Как на ущербе тусклая луна,

А потому зовется полусветом…

Бомонд мещански-чопорных дворян

Был, есть и будет… Жаль, в бомонде этом

Высокомерьем каждый обуян.

Пусть высший свет имеет предрассудки.

Зато уж нет мещанской спеси в нем…

Домой вернувшись, Волгин о своем

Знакомстве думал, нечто вроде шутки

Сказал потом товарищу в ответ:

«В театре был; да что? пускаюсь в свет!»

 

ХIII.

Он книгу взял: нечитанные строчки

Пред ним мелькали, утомляя взор;

Плясали буквы, запятые, точки,

Сплетаясь в глупый и смешной узор,

Когда живой, неотразимо-властный

Воображенье образ занимал,

И этот образ девственно-прекрасный

Так нежно-нежно сердце обнимал,

Дышал таким теплом и чистотою

Благоуханной молодости он,

Так неземным быль чем-то озарен,

И пред его волшебной красотою

Рассудок—друг намерений благих.—

Утратил силу доводов своих.

 

XIV.

Владимир вспомнил выраженье взора,

Как-бы лучистых, ласковых очей,

Значенье, смысл улыбки, разговора,

Игривый смех, приятный звук речей,

Красивость, легкость каждого движенья,

Не знал походки, не слыхал шагов,

Дополнил их игрой воображенья;

Он вспомнил даже аромат духов.

И вот в плену живого обаянья,

Во власти мощной юной красоты

Голубит Волгин робкие мечты

О недоступном счастье обладанья

Царицей сердца. Молодость сильна

Избытком чувств, живет мечтой она

 

XV.

Пусть рассуждает юноша: «не надо

Мечтать об Ольге, лучше—позабыть!

Что увлеченье? Лишняя преграда,

Тогда как я свободным должен быть.

Внушают зависть взрослым даже дети

Свободой действий. Вот я приглашен

В дом Иртышова. Мне-ль вращаться в свете

Я не пойду, и мой вопрос решен!»

Прошла неделя. Волгин, неразлучно

С мечтою прежней, все чего-то ждет.

Пора-бы в гости… почему нейдет—

И сам не знает; дома-же так скучно.

Нет у него охоты ни к чему,

Меж-тем нельзя бездельничать ему.

 

XVI.

Был чудный вечер, ясный и морозный.

На крышах снег багрянцем будто цвел;

Синело небо глубиною грозной,

А звезды, словно рой алмазных пчел,

Мерцали сквозь белеющие клубы

Густого дыма, что с высоких крыш,

Как-бы нарочно, выдыхали трубы…

Царила тишь, таинственная тишь.

Казалось, жизнь вдруг замерла без цели,

Подобно звуку трепетной струны,

И зрело нечто в лоне тишины.

Уже. кое-где огни в домах горели,

И улыбались, будто-бы, они

Огням небесным… грешные огни…

 

XVII.

Кто ближе к небу, тот всегда на страже

Великих тайн меж небом и землей…

Так пусть на пятом, на шестом этаже

Ютится голь семьею за семьей,

Поэт-бедняк да юноша-мечтатель—

Защитник, друг страдающих в борьбе…

Всех чистых сердцем праведный Создатель,

Как видно, любит приближать к себе.

Нередко Волгин гордо и высоко

Парил мечтой, покорствуя мечте.

Не потому-ль и жил на высоте?

Бог устремлял всевидящее око

И на него; при этом никогда

Не покидала Волгина нужда.

 

XVIII.

Сидит Владимир дома, вспоминая

Все впечатленья прожитого дня:

Бледна как призрак, девочка больная

Подачки просит… Где-же мать, родня?

Живет сиротка где-то близь заставы,

В семье рабочих, и вдыхает яд

Неотразимой нравственной отравы,

Там, где пороки нищеты царят…

О, нищета! Сестра болезней разных,

Она порой ужасна, как чума…

Ее вертепы—тюрьмы и дома

Разврата или гнезда безобразных,

Преступных дел. Куда она ведет.

Там всех одно, всех роковое ждет.

 

XIX.

«Жаль, думал Волгин, средств я не имею.

А многим помощь сильного нужна…

Что скорбь моя? Кому поможешь ею?

Не смерть, а жизнь в наш подлый век страшна

Да, если в смысл действительности вникнуть,

Судьбу людей приравнить к палачу,

Ее рабам ты смело можешь крикнуть:

Жить вашей жизнью стыдно… не хочу!

Труд и нужда… хотя-б малейший роздых…

Так все живут и ропщут бедняки…

Ах. рассужденья вздор и пустяки!

Не думать лучше… поскорей на воздух,

Куда-нибудь… куда-нибудь!» Но вдруг

Он слышит в дверь коморки чей-то стук.

 

Будь это ночью, в тихий, неурочный

И поздний час, час, посвященный сну,

Когда закон статьей известной, точной

Велит блюсти порядок, тишину,

И на постах стоят городовые,

Напоминая статуи мужей

Великих, славных, дремлют, как живые

Львы у подъездов, ванька от возжей

Отводит руку, сонный тычет носом,

Спит или дремлет дворник у ворот,—

Мог испугаться Волгин, мог приход

Нежданный чей-то встретить злым вопросом

И, наперед обдумав сразу речь,

Хватать, бросать что ни попало в печь…

 

XXI.

Газетный лист, клочок записки друга,

Из лавки счет, Цитовича статьи…

Чего, чего не натворишь с испуга!

Вдруг настежь дверь: ба! люди все—свои…

Вдвоем-втроем с пирушки, с вечеринки

Зашли, с бутылкой доброго вина,

Вас угостить, вам передать новинки,

Излить в словах все, чем душа полна.

Вот, с увлеченьем, благородно, пылко

Одно хвалить, другое порицать

Начнут они, забыв, что надо спать

Соседям вашим; но пуста бутылка,

И мы вернемся к Волгину… «Стук-стук!»

—«Прошу войти. Ты, Веров?»—«Я, мой друг».

 

XXII.

Здесь в обстановке бедной и невзрачной

Проснулась жизнь, раздался громкий смех.

Забыл Владимир пессимизм свой мрачный

И живо вспомнил о счастливых тех

Минутах встречи с Ольгою прелестной,

О приглашеньи старика-отца…

Кто сей старик? Фамилии известной,

Герой, стяжавший славу храбреца.

Приятель, кстати, сообщил подробно

О них—что знает. Волгин слышать рад:

«Ждут Иртышовы… Собирайся, брат,

Да поскорее—мешкать неудобно;

Нас будут ждать… Ну, что, моя душа,

Заметил Соню… а? ведь, хороша!»

 

ХХIII.

«Поведай мне, кто Иртышовы эти?»

Спросил Владимир: «сам-то генерал,

А дочь его блистает в высшем свете,

И—не дурна, но лучше я видал.

В ее подругу ты влюблен безмерно…

Ай, покраснел! Я узнаю твой вкус.

Жениться вздумал? Сделаешь, наверно,

Ей предложенье? Отвечай же, трус!

Уж я давно заздравных чарок не пил,

Поздравить надо… У нее—глаза

Холодные… да, да, как бирюза

Воды озерной; волосы как пепел,

А это—редкость. Лет семнадцать ей.

Бледна немножко, но мила… ей-ей»

 

XXIV.

Смутился Веров, тайну сердца выдал,

Хотя и знал: случайно был открыт,

Осмеян другом вожделенный идол

Его любви. Досаду, ложный стыд

Он подавлял застенчивой улыбкой.

На вид почти непринужденно-смел,

Он, так-сказать, стоял на почве зыбкой,

Слов оправданий веских не имел,

Хвалил потом радушье Иртышовых,

Но у любви есть тоже произвол,

И потому влюбленный речь повел

О чудных, ясных глазках бирюзовых

Той, для которой не жалел похвал,

Кого, как друга, Соней называл.

 

XXV.

Но кто-же Соня? Некто Павел Смельский—

Ее отец. Лет десять прослужил

В полку врачом и при больнице сельской,

Как земский врач, на Волге долго жил

Он в том селе, где Иртышов богатый,

Тогда уже в отставке генерал,

На молодой красавице женатый,

Владел землей, роль важную играл

В сызранском земстве… Край не позабудет

Заслуг врача. К несчастью, бедный врач,

Видавший много разных неудач,

Страдал запоем. Кто его осудит?

Безродный Смельский был тогда вдовцом

И пятилетней дочери отцом.

 

XXVI.

В науке практик, опытом богатый,

Не признавал педантов-колпаков,

Ворчливый, хмурый, часто грубоватый,

Недаром был любимцем мужиков.

Не на словах, на деле добротою

Он поражал, заботясь о судьбе

Больных и бедных. Соня сиротою

Осталась после, и ее к себе

Из состраданья Иртышовы взяли,

К ней отнеслись с участием родни.

Учиться с Ольгой в институт они

Свезли в Москву и Соню воспитали,

И с той—обеим дорогой—поры

Живут подруги словно две сестры.

 

ХХѴII.

Они росли, как многие девицы,

Не видя света, жизни и людей,

В стенах закрытой на-глухо теплицы,

Подобно пальмам золотых степей,

Что, увядая в воздухе тепличном,

Грустят у нас о знойных небесах

Да о родном просторе безграничном,

О чудных звездах, о веселых снах.

Они росли под строгим наблюденьем

Серьезной дамы, скучных старых дев,

В сердцах наставниц вызывая гнев

Своим, порою дерзким, поведеньем,

Когда для них был институт тюрьмой

И убежать хотелось им домой.

 

XXVIII.

Не держит так игуменья черничек,

Как строго их держали взаперти.

Известных книг без вырванных страничек

Они, конечно, не могли найти.

Для классных дам страшней чем пропаганда

Был даже Диккенс, как любой роман

Хвощинской нашей, если не Жорж-Занда…

Где лицемерье, лож, там и обман,

И вот бедняжки тайно книги эти

Всегда старались как-нибудь достать,

Чтоб их в постели ночью прочитать,

Увидеть жизнь в ее обычном свете.

Подруги сразу в книгах то нашли,

О чем и думать прежде не могли.

 

XXIX.

Василий Львович Иртышов в то время,

Когда они кончали институт,

Был одинок и жизнь влачил как бремя.

В ней видел тяжкий, непосильный труд.

Он смерть жены скрывал от бедной Оли.

Молчала Соня, ведая о том:

Пусть не в стенах теплицы, а на воле

Услышит весть, нежданную как гром…

Отец несчастный, потеряв подругу,

В ночь поседел, состарился. Печаль

Гнала его, гнала куда-то вдаль.

Так холода торопят птичку к югу…

К родным жены сбирался много раз,

Но Иртышов уехал на Кавказ.

 

XXX.

Когда-ж тепло с полей снега согнало,

Он заскучал по северной весне…

Что делать дома? Все напоминало

И вновь ему напомнит о жене.

Там призрак милый в тишине вечерней

Являться будет. Иртышов решил

Еще взглянуть на несколько губерний,

А потому на Волгу не спешил,

В Одессе пожил, в Киев мимоездом

Он завернул, здесь—на горе крутой—

Увидел дом забитый и пустой,

На высоту, поближе к небу, к звездам,

Вдруг захотел… Он жил и до сих пор

На высоте приволжских славных гор.

 

XXXI.

Его богатым родовым именьем

Племянник ловкий управлял лет шесть;

Хоть отличался Иртышов уменьем

Вести дела, не мог его учесть.

Доходы были каждый год с изъяном,

А потому, расставшись с ним, в наймы

Сдал ненадолго землю он крестьянам…

Теперь должны про дочку вспомнить мы.

Узнав о смерти матери нежданно,

Явилась Ольга в Киев и слегла

В постель, едва удар перенесла,

Была врачом, лечившим беспрестанно,

Удалена с ее подругой в Крым.

Явился Юг целителем вторым.

 

XXXII.

Студент московский, с матерью больною,

Арсений Веров жил тогда в Крыму.

Он восхищался ясной глубиною

Лазури теплой; нравились ему

Морская даль, зелено-золотистый

Цвет водной глади в южном блеске дня.

Вдыхал в себя он жадно воздух чистый,

Беспечно жил, заботы устраня,

Смотрел на жизнь доверчиво и ясно…

Мать поправлялась, отдалялся срок

Ее кончины, и счастливец мог

«Остановись, мгновенье! ты—прекрасно!»

Воскликнуть вместе с Фаустом, хотя

И был еще, в сравненьи с ним, дитя.

 

XXXIII.

Он жил в горах, все осмотрел, заметил

Гулял, бродил, ел вкусный виноград,

Здесь Иртышовых с милой Соней встретил,

К знакомству с ними не имел преград…

Пока довольно! Пусть встает пред нами

Духовный мир людей, знакомых нам.

Вот все, что можно рассказать стихами…

Не в силах Веров передать-бы сам:

Как говорится, был он огорошен

Открытьем друга, и на этот раз

Ничем бессвязный не блистал рассказ,

Который, кстати, в-пору прерван, брошен.

Взглянул Арсений на часы… «Ай-ай!»

Воскликнул он: мундир-то надевай!»

 

XXXIV.

Ему в ответ не говоря ни слова,

Стал одеваться тотчас друг его;

Когда-ж все было, наконец, готово,

Услышал Волгин «Ьene» от него.

Каков он с виду? Сильную породу

Грудь выдает, а мужественность, рост

И самый облик волжскую природу

Напомнит вам. Портрет, однако, прост.

Немножко вьются волосы густые

И оттеняют бледное чело;

Глаза глядят спокойно и светло…

Какие? спросят. Темно-голубые.

Нос небольшой… затем: усы, и нет

Ни бородавок, ни других примет.

 

XXXV.

Хвалить героя не имею цели

И от него держуся в стороне…

Чрез полчаса друзья уже летели

В изящных санках на лихом коне,

Которым правил опытный рязанец,

Чуть-чуть сбоченясь, вскрикивая: «эй!»

И легкий холод разжигал румянец

На свежих лицах молодых людей.

Веселый Веров, что-то напевая,

Подругу Ольги видел пред собой,

То, увлекаясь яркою мечтой,

Он восклицал: «о, Боже, даль, какая!»

То все пророчил Волгину: «тебя

Полюбят там, о! в том уверен я»…

 

XXXVI.

Но прозвучало как-то сердобольно,

Наивно это. Волгин чуть не вслух

«Полюбят там!» за Веровым невольно

Сказав, подумал: «что-нибудь из двух—

Пан иль пропал? Э, чорт возьми! я молод,

К тому-ж, не камень у меня в груди!

Стремленье к счастью иногда как голод…

Жить надо, жить; а жизнь вся впереди!»

Он позабыл невзгоды, треволненья,

Взглянул на небо…Сколько ярких звезд!

Пред ним—огни, роскошный дом, подъезд,

И стих: «Я помню чудное мгновенье»,

Не отвечая другу на вопрос,

Владимир вслух шутливо произнес.

 

 

ГЛАВА ПЯТАЯ.

 

I.

Роскошный вход; широкие ступени;

Цветы и вазы; бронза и ковры…

Мелькают люди по коврам как тени;

Веселый свет сквозь белые шары

Привольно льется; льстивые улыбки

Усердных слуг сносней чем где-нибудь…

Чу, переливы, дрожь, рыданье скрипки:

Она поет, и умереть—уснуть…

Какое соло! Неземные звуки.

О, дивный вальс из «Фауста» Гуно!

Впервые там, в провинции, давно,

Случайно Волгин бурю той-же муки

И наслажденья пережил: до слез

Его растрогал некий виртуоз

 

Когда Владимир очутился в зале,

Гостей увидел: будто все одним

Холодным, острым взором пронизали

И улыбнулись… Овладела им

Мгновенно робость.

С подозреньем ложным

Глядел на всех застенчивые чудак

И до смешного делал осторожным,

Притом заметным чуть не каждый шаг.

Боялся он, не зная светских правил.

Ступить свободно; благо—в этот миг—

Его радушный Иртышов-старик

Улыбкой доброй обществу представил

И с ним, минуя целый ряд гостей,

Пошел на встречу дочери своей.

 

III.

Шумя лазурно-серебристым платьем,

Спешила Ольга, к гостю подошла

И, на поклон ему рукопожатьем

Ответив, стала детски-весела.

Она, казалось, говорила взглядом:

«Смутился… вижу, знаю—почему!»

Минуты две с ним постояла рядом,

Была довольна близостью к нему.

Пока раздумье Волгина томило,

Он выбирал и взвешивал слова,

Но уступила сердцу голова:

Ведь Ольга так непринужденно-мило

Себя вела, что сразу от того

Доверье к ней явилось у него.

 

Разговорившись о Поволжье славном,

О чудных видах ей родной реки,

Она в восторге детском и забавном

Воскликнула: «ура! мы земляки!»

Вдруг подлетает к ней гусар Шаталин

И просит Ольгу с ним протанцевать;

Глава повес, бездельников, нахалов

Хотел в тот миг ее очаровать,

Решил при этом, с легкостью военной,

Вмиг у студента барышню отбить.

Чтоб дон-жуанством смелым удивить

Потом друзей-приятелей в почтенной

Семье кутил, хористок, танцовщиц,

Непостоянству преданных девиц.

 

V.

Шаталов ловок и красив, конечно:

Глаза горят, змеится на устах

Усмешка злая. Он бесчеловечно

Сердца терзает. Он во всех местах,

Где пребывал, расстроил две-три свадьбы,

Чем забавлялся словно удальством…

Есть у него под Киевом усадьбы,

Открыт ему любой богатый дом.

Гусар блестящий в Петербурге служит,

Играет в карты, любит кутежи,

Блеск мишуры, все виды светской лжи,

Мотает деньги… Он живет, не тужит.

Имеет связи, как комета—хвост,

И, может быть, займет солидный пост.

 

Таким счастливцам бабушка ворожит:

В воде не тонут, не горят в огне…

Их только крупный проигрыш тревожит,

Благополучны, счастливы вполне!

Не все-ль равно из них любому хвату

Попасть в гусары или моряки,

Из моряков в Казенную палату,

Когда долги и разные грешки

Или женитьба их служить заставит

Во-имя лишь двадцатого числа?

Жива-бы только бабушка была:

Она и здесь от лютых зол избавит,

Шепнет друзьям сановным на ушко,

Уйдет моншер по службе далеко…

 

VII.

Гусар Шаталов в Киеве танцором

Считался первым, восхищал девиц.

«Вот кавалер!» они пищали хором,

К досаде братцев, к радости сестриц.

Во все дома гусара приглашали,

И без него девицы ни на шаг…

Впервые Ольга на дворянском бале

С ним танцевала и недавно так…

Она хранит те самые перчатки,

В которых вечер провела…

Что в них? Пора бы бросить, не бросает их

В огонь камина, жалкие остатки

Поблекшей лайки, а хранит как дар…

Тут не причем перчатки и гусар!

 

VIII.

Да, не причем… Все, все—в воспоминаньи

О том, как было весело тогда,

Хотя-бы только при одном сознаньи:

Стройна, легка, прекрасна, молода!

Ревнивый шепот маменек: «вот пара!»

По зале шел во все ее концы;

Один бранили Ольгу и гусара,

Другие им-же прочили венцы,

О чем не знали и счастливцы сами,

Но повторялась выдумка одна:

Дочь генерала страстно влюблена

В гусара, душку—с черными усами,

Меж-тем Шаталов был в нее влюблен;

С ней танцевать считал за счастье он.

 

IX.

Гусару Ольга в танцах отказала

И, познакомив с Волгиным его,

Потом ему с улыбкою сказала:

«Начнутся танцы; только одного

Вас не видать среди лихих танцоров!»

Гусар ответил: «так-же, как живых

Средь мертвых… да, как ваших чудных взоров

Теперь в толпе красавиц молодых!

—«А вы, быть может, знаете и старых,

Monsieur Шаталов? Кажется, сержу?

Идите к дамам! Вас я не держу»…

Танцор, служивший доблестно в гусарах,

Красиво шаркнул левою ногой

И, звякнув шпорой, побежал к другой…

 

Для многих было веселей в гостинной

Хозяйка гостя повела туда,

Где Веров тихо на мотив старинный

Пел что-то Соне и не без труда

Рукой несмелой клавиши рояли

Перебирал, а за его спиной

Два кавалера скучные стояли,

Тайком вздыхая нежно об одной.

Хотелось пенья Волгину: алкала

Душа отрады, близкой к забытью.

Хитрила Ольга: «жаль, я не пою!»

Когда-ж подруга тихо заиграла,

Она, смеясь, фальшивый тон взяла,

Прикрыла дверь и песню начала.

 

XI.

Имела Ольга голос превосходный;

В нем трепетали слезы или смех,

Но русской песней, песнею народной

Она пленяла постоянно всех.

О том, свекровь как залила лучину,

Как с милым сыном расставалась мать;

Родное горе и тоску-кручину

Она умела в песне передать.

Расскажет песня: хорошо-ли, худо-ль

Тебе живется, русский человек!

Невзгоды нам уже не первый снег

На голову… Стихия наша—удаль,

Потеха, хмель, веселая гульба,

Великой силой-нощью похвальба.

 

XII.

Как много чувства в песенке старинной!

Как смысл ее поэзии глубок!

В ней колкий юмор с шуткою невинной

Сверкает будто яркий огонек.

То опьяняет песня брагой хмельной,

То похоронным плачем голосит,

То дышит былью-правдою посельной,

То над землею соколом взлетит,

То загудит гульливою метелью,

То забурлит погодкой волновой,

То защемит сердечушко тоской,

То разольется соловьиной трелью,

То молодецким посвистом в лесу

Вдруг испугает девицу-красу.

 

ХIII.

Была простая песня наша в моде,

В почете был зипун и сарафан,

Мы шли в народ, и громко о народе

Судил-рядил салонный Митрофан.

Тех милых дней не вспомнишь без улыбки;

За них прогрессу—небольшая честь,

Но там, где юность, кроются ошибки,

Но там, где свет, и тени тоже есть.

Чуждаясь грез поэзии туманной,

Венчали мы народного певца,

Который наши волновал сердца,

И—как цветы в букет благоуханный—

Сбирали песни, дружно пели их,

Быть может, силу почерпали в них.

 

XIV.

За час до смерти пел Якушкин Павел

Разгула песню. Много-много он

Народных песен записал, оставил.

Но по заслугам, все-ж, не оценен.

Придет пора: почтят благоговейно

Его труды, как Гильфердинга труд

Или заслуги Пальчикова, Шейна,

Что позабыто, снова запоют …

Ужели песню старины погубит

Дыханье пошлой прозы наших дней?

О песня! тот не сын страны своей,

А пасынок, кто горячо не любит

Тебя, родная! Верю я в народ,

Как верю в то, что песня не умрет.

 

XV.

Любил Владимир музыку и пенье,

Наедине и сам недурно пел.

Для обработки-ж голоса терпенья

Или, верней, досуга не имел.

Его пленял в «Руслане» темп лезгинки

И целый ряд блестящих нумеров

Из гениальных, славных опер Глинки,

За Даргомыжским восторгал Серов.

Чайковский был, хотя не в славе, в силе,

Как Бородин, Балакирев, Кюи,

А также Римский-Корсаков. Свои

Среди «кучкистов» их тогда ценили…

Блеснул талантом Мусоргский, и в нем

Почуял Стасов гения чутьем.

 

XVI.

«Ни с музыкальной, кажется, душою?

Я в вашу душу, видите, проник,

И дочь моя такая-же, не скрою»…

Шутя, заметил Волгину старик.

«Ах! он вздохнул: «маэстро славных ныне

Нет, а певцы с рекламами на торг

Летят стрелой. Лишь Зембрих и Мазини

Приводят нас по-прежнему в восторг.

Слыхали Ольгу? У меня недурно

Она поет. Контральто хоть куда!

Ленива только; в лени вся беда…

Я слышал: ей рукоплескали бурно!

Старик, смеясь, Владимиру сказал,

Кивнул ему и удалился в зал.

 

XVII.

Но, уходя, на Ольгу оглянулся

И перевел, с улыбкой, на гостей

Веселый взгляд, при этом улыбнулся

Он добродушно Волгину и ей…

Василий Львович не был меломаном!..

Имея вкус, он знал—в чем красота,

Считал минутным слуховым обманом

Он музыку, но покупал места

На весь сезон; пусть замотают на ус

Те, что приходят в бешеный азарт

Корыстно, алчно над колодой карт…

Весною в Павловск знаменитый Штраус

Всех привлекал сильнее «венских звезд».

Старик наш в Киев отлагал отъезд.

 

XVIII.

Он Рубинштейна слушал; а Славянский

С капеллой в двести-триста человек?

Он восхищался дивой итальянской—

Прелестной Патти, голос чей, как снег

Монблана, свеж, как запах розы, нежен;

Рукоплескал, пристрастьем не греша,

Когда Ноден в «Фра-Диаволо» мятежен

И в «Дон-Жуане» Лукка хороша…

Вот например пленительное это:

Церлина вдруг на цыпочки встаёт,

Чтоб приласкать Маzettо, и поет

Игриво: «Ьаtti, Ьаtti bel Маzettо!»

В восторге все, а также Иртышов

Отбить ладони, кажется, готов.

 

XIX.

Он посещал еще театр французский,

С артисткой Паска лично был знаком,

Но увлекался оперою русской,

Считая Глинку чуть не божеством,

И плакал он, когда Петров-Сусанин

Пел «Чуют правду»… Также и других

Ценил старик. Серьезен, постоянен

Всегда, во всем, он спорил из-за них.

Комисаржевский, Мельников, Стравинский,

Палечек, Корсов, Сариоти… Вот

Чья слава долго-долго не умрет!

Корякин—гордость сцены мариинской—

Сменил Петрова, как Серебряков

Его потом, а прочих —Тартаков. .

 

Все наши дамы любят Тартакова

И есть за что: прекрасный баритон!

Из теноров Ершова и Морского

Должны ценить; а Фигнер? Фигнер… Он,

Пока молчит, находится в опале,

Но запоет—над публикой царит,

И на него мы как-бы ни напали,

Ничем артист не будет в нем убит.

Большая мода здесь на баритонов:

Пленяет очень петербургских дам

Чернов известный, симпатичный вам,

Как, например, Смирнов или Шаронов,

А из басов кто восхищает вас?

Москвич-Шаляпин, этот мощный бас.

 

XXI.

Ах! все пройдет и временное вечным

Нельзя назвать, почтим хоть имена…

Встречала Ольга с трепетом сердечным

Лавровской выход, и другим она

Похвал горячих расточала дани.

Из них уж смерть Бичурину взяла…

Теперь гремит—за исполненье Вани,

Ратмира, Леля—Долиной хвала.

Но кто Каменской, Славиной из новых

Талантом равен? Кто их превзошел?

Путь к совершенству, говорят, тяжел…

Жаль, нет Рааб. Из всех, теперь готовых

Блеснуть Тамарой, как могла-б она,

Ее напомнит Мравина одна.

 

XXII.

Порой прекрасна Рунге в этой роли…

Есть голоса, да мы не слышим их;

Им не дают простора или воли,

А говорят: «нет голосов больших!»

Притом, за сценой, вечные раздоры—

Среди артистов—хуже, чем у нас,

В литературе, но повсюду ссоры

Кончались дракой и судом не раз.

Еще словечко. Дирижер Направник

Не в меру строг и, кажется, берет

Верх над певцом, которому вперед

Не угадать—чем удивит забавник…

Затем, родному нанося удар,

Царит теперь чужой репертуар.

 

ХХIII.

Ужель искусство наше не достойно

Вниманья русских мыслящих людей?

Вопросов много; хоть один спокойно

Решить пора: дождемся-ли тех дней,

Когда театров будет больше вдвое,

Чем нынче разных шато-кабаков,

И совершится нечто роковое

Для молодых и дряхлых стариков?

Тогда у нас для всех, без исключений,

Доступны будут в Опере места…

Пока наивна публика, проста,

Скучая, алчет грубых развлечений..

Но мы рукою на нее махнем,

Поговорим о Волгине моем.

 

XXIV.

Внимая Ольге, легче и свободней

Дышал Владимир. Он увидел в ней

Свой идеал, и в вечер новогодний

Ему казалась жизнь его полней.

Пусть безотрадна доля трудовая,

Нежданно радость облегчит ее;

Взошло-бы солнце жизненного мая,

Любовь придет, любовь возьмет свое…

Она придет —и сердце встрепенется,

Услышав нежный голос: «я любовь!»

Ты, юность, ей тогда не прекословь;

Ведь, рано ль, поздно-ль, все-таки, придется

Любить и даже обмануться в том,

Что идеалом, счастием зовем.

 

XXV.

Играет свет и в отраженьях малых;

Любовь таится и в полусловах…

Но вот блестит шампанское в бокалах.

Ура, ура! двенадцать на часах,

И жизнь, как даль пред солнечным восходом,

Ясна, светла, и нет тяжелых дум,

И раздается громко: «с новым годом!»

Под звон бокалов, под веселый шум.

Невозмутимой радостию лица

В час роковой у всех озарены,

Смелее очи вдаль устремлены,

А счастье, словно пленная жар-птица,

Прельщает ложным блеском и глупца,

И мудреца, нередко мудреца.

 

XXVI.

Раздумья нет у нас над полной чашей.

В ней веселящий, благодатный хмель!

Стремленье к счастью, это—жизни нашей

Почти одна-единственная цель.

Зачем лелеем тайное пристрастье

К благополучью личному? Зачем

Мы принимаем суетность за счастье

И жалкий сад за сказочный эдем?

Но как-бы мы на свете не глупили,

Смерть не щадит и мудрых, все равно!

И так: чок-чок! Нам виноград вино

Дает затем, чтоб для веселья пили…

Живому—жизнь, а мертвому —клочок

Земли сырой… Мы живы? чок-чок-чок!

 

XXVII.

Своею верой мужественной, твердой

В стремленья к правде, свету и добру

Студент, мечтатель благородно-гордый

Был симпатичен Ольге на пиру…

Янтарной влагой искрились бокалы;

Он пил за все, что движется вперед,

За дорогие сердцу идеалы,

За торжество науки, за народ,

За цвет и гордость каждого сословья,

За единенье наций и племен…

Так много пить… что-ж? пей да будь умен!

Он пил за Ольгу, за ее здоровье…

Часа в четыре, вероятно, мой

Вернулся Волгин из гостей домой.

 

XXVIII.

Немножко пьяный и полувлюбленный

Он пред зарею на постель прилег.

И задремал; так дремлет утомленный

На лепестках фиалки мотылек.

Положим, это для него сравненье,

Как для мужчины, нежно и легко,

Зато дает живое представленье

О том, что смутно и не глубоко

Волнует нас, о том, что мимолетно

Блеснет, осветит, да и нет его;

Но, впрочем, создан мир из ничего…

Счастливым грезам Волгин безотчетно

Отдался, словно ласковой волне

Пловец, забывший о глубоком дне.

 

XXIX.

Пред ним в капризных, лучезарных грезах

Картина бала. Шум и торжество.

Толпы людей. Полулежит на розах

Беспечно Ольга и зовет его:

«Приди ко мне!» Она простерла руки,

Но заслонил ее огромный ряд

Веселых пар, танцующих под звуки

Мазурки модной, но—увы, стоят

Меж ним и ею, не уходят люди.

Вот в темной маске обладатель шпор

длинной шпаги: он глядит в упор

На Волгина, потом ему на блюде,

Смеясь, подносит яблоко и в грудь

Бросает дерзко с криком: «не забудь!»

 

XXX.

Зардевшись ярко и сгорев мгновенно,

Оно исчезло; Волгин пред собой

Увидел Ольгу… Кто-то вдохновенно

Пел вдалеке кому-то гимн святой,

Звал в чудный мир, где нет неправды злобной,

Как нет вражды, неведома печаль,

И каждый звук, лобзанию подобный,

Манил сердца в таинственную даль.

Сливались с гимном робкие напевы

Детей весны, играющих в цветах,

На белоснежных, легких облаках,

Над головой веселой королевы,

Идущей тихо под-руку с одним,

Все неизменным спутником своим.

 

XXXI.

Идет с ней Волгин, смелый, благородный,

И говорит: «из вопиющих зол

Одно увидишь… Из страны голодной

Всех неимущих хлеба я привел,

Привел сиротку девочку, которой

Хотел помочь, а с нею всех сирот…

О, королева! будь ты им опорой,

Скорее—к ним, пойдем со мной в народ,

Туда, туда, где бедствия, страданья,

Где стоны, плач, где ужас нищеты,

Где осчастливить многих можешь ты!

Там добрых ждут, но тщетны ожиданья…

Покинем шумный и веселый бал!»

Забывшись в грезах, Волгин так шептал.

 

XXXII.

Всего за час до зимнего рассвета,

Лежала Ольга в комнате своей;

Она была еще полуодета,

Спать почему-то но хотелось ей.

Дышал камин дремотной негой жара

Из-под золы сверкавших угольков;

Приятный свет от розового шара

Высокой лампы освещал альков,

Изящный круглый столик у кровати,

Журнал французский, принесенный днем

Самою Ольгой, да еще на нем

Нож костяной, который тоже кстати

Положен был… Что нужно, все тут есть,

А безделушек, кажется, не счесть!

 

ХХХIII.

Мечтает Ольга, выронив последний

Декабрьский выпуск «Lа lecture» из рук,

Услышав кашель в комнате соседней,

Зовет подругу: отвечает стук,

А чрез минуту с нею на постели

Сидит уж Соня, слушает ее:

«Я позвала тебя и не без цели,

Хочу услышать мнение твое…

Скажи, мой друг, каков сегодня новый

Знакомый наш?»—«Кто это? Волгин, что-ль?

Не знаю, право… впрочем, нет! Изволь:

Мне кажется, он демократ суровый,

Всем правду смело говорить привык

И беспощадно резок на язык..

 

XXXIV.

«Шаталов им остался недоволен,

Когда на колкость колкостью ему

Ответил тот… Гусар был обездолен.

Не танцевала с ним ты почему?

Он склонен, знаешь, к светскому злословью,

Будь осторожна —осмеет как-раз!

Он, извинившись головною болью,

Уехал раньше ужина от нас…

Его словам, остротам, комплиментам

Ты не внимала. Крепок, что гранит,

Он это скрыл, но… после отомстит!

Ты провела весь вечер со студентом…

Ну, что нашла в любезном земляке,

Да, в просвещенном этом мужике?»

 

XXXV.

«В его глазах понравилась мне ясность,»

Сказала Ольга: «ясность… чистота

Души открытой; в речи—сила, страстность,

Непринужденность, честность, прямота.

Он никогда не делает улыбок,

Как сердцеед Шаталов, например…

Остроты редки; ум подвижен, гибок;

Манеры просты, но его манеры

Не замечаешь… Он без подготовки

Вступил в наш круг, застенчив и смущен,

Моим вниманьем сразу был польщен…

Приятно мне отсутствие рисовки;

А главное: сын мужика, и… вдруг

Лицо такое и—красивость рук!

 

XXXV.

«Должна ты это, милая, заметить…

Он не красавец… правда, но хорош

И симпатичен. Я боялась встретить

В нем нигилиста: к счастью, не похож!

Он не Рахметов—дикий и нелепый,

Который спал зачем-то на гвоздях;

Он не Базаров—грубый и свирепый,

На всех и всюду наводивший страх

Подчас тупым, бессмысленным глумленьем

Над тем, чего не понимал и сам;

Кто отрицал все то, что к небесам

Возносит дух, при этом с увлеченьем

Лягушек бедных резал, потрошил,

Кровь выпускал у кроликов из жил…

 

XXXVII.

«Ты убедишься: Волгин интересен;

С ним я недурно вечер провела.

Он театрал, любитель русских песен…

Хвалил мой голос, мне не похвала

Его приятна—утонченность вкуса…

Он понимает, ценит красоту,

Чего не знает, то с лукавством труса

Скрывать не станет, любит прямоту.

Оригинальны многие сужденья…

Я отношусь доверчиво к тому;

Он, между-тем, боится—не пойму,

Как барышня… да, есть предубежденье.

Не сообщил-ли Веров, если тут

Играет роль несчастный институт?

 

XXXVIII.

«Он человек иного воспитанья,

Иной среды; ему чужие мы…

Переживал невзгоды, испытанья…

Меня пленяют сильные умы.

Быть-может, это случай единичный

И в низшем классе редкость; впрочем, нас

Не удивит закон судьбы обычной…

Ведь мы, как редкость, ценим и алмаз.

Простонародье отличалось мало,

Шло позади дворянства; оттого

И до сих пор ничтожна роль его;

Дворянство все великое давало…

Вот что сказал про Волгина отец—

Весьма не глуп, но, кажется, гордец!

 

XXXIX.

«Ах, да… забыла! Волгин хоть и бредит

Работой в земстве, жаль—не дворянин,

Прав не имеет. Кажется, поедет

Он с нами в Киев? Что ему? Один,

Нет никого, лишь о себе забота,

Притом еще… я вижу… не слепа…

Об этом после… К службе есть охота,

Готовит место для него папа:

Все цифры, цифры… мертвечина; впрочем,

Папа сумеет Волгину помочь

Проникнуть в земство… Ну, однако, ночь

От нас уходит! Завтра похлопочем

О той сиротке, о которой нам

Он рассказал, чем тронул многих дам»…

 

XL.

Не прерывалась у подруг беседа

Вплоть до зари; так что-ж? не в первый раз

Они проспят беспечно до обеда

И проведут за туалетом час.

Василий Львович встретит их в столовой,

Где нет гостей, свои наперечет,

Признает бледность Ольги нездоровой

И в шутку Соню соней назовет.

В ответ ему, они заспорят дружно,

Пошутит с ними за обедом он

И, наконец, свой новогодний сон

Расскажет им; затем, что Ольге нужно

Для сироты—ведь это не пустяк—

Беспрекословно сделает добряк.

 

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

 

I.

«Нет, нет… нет, нет, я не согласна с вами!

Волнуясь, Ольга спорит как дитя.

Глаза горят, наивными слезами

Досады милой изредка блестя.

К щекам прильнули спутанные пряди

Ее волос концами завитков.

Она прелестна в вышитом наряде

Малороссийских ярких двух цветов.

От крупных бус, похожих на черешни

Дрожит на шейке вишневая тень…

Через окно ласкается сирень

Душистой веткой. Нежен воздух вешний;

Дыханье солнца и его лучи,

Как поцелуи, нежны, горячи.

 

Прелестна Ольга, и—любуясь ею—

Смущенный Волгин думает о том,

Что был-бы счастлив, если б мог своею

Назвать ее… Кто-ж, в блеске золотом

Свечей венчальных, с ней пред аналоем

Во храме станет? Только не себя

Воображал он женихом, героем

Ее романа, так ее любя,

Как не любили-б, по словам Гамлета,

И сорок тысяч братьев. Между-тем,

Он для признанья пламенного нем,

Сам объяснял застенчивостью это…

Вновь возвращаясь от нее к труду,

Он говорил: «нет, рано… подожду!»

 

III.

Владимир ждал, хотя большой опоры

Его надежды не имели, ждал

Бог весть чего, свои-же с Ольгой споры

Он про себя нередко осуждал.

Вещает мудрость самая простая:

«На зыбкой почве ничего не строй!»

Он развивает барышню, читая

Ей знаменитых авторов порой…

Начнет хвалить скептичного Ренана,

Превознесет Прудона до небес,

Или—того, кто «счастье» и «прогресс»,

Без философских вычур и тумана,

Определил в простых статьях своих;

Охотно Ольга прочитала их.

 

«Нет, нет… нет, нет, я с нами не согласна!»

Вновь слышит Волгин: «верите в народ,

Но я в сужденьях здравых беспристрастна…

Он веры вашей, право, не поймет.

И то сказать: едва-ль ее достоин!

Напрасно вы заботитесь о нем.

Он ниже нас. Так, видно, мир устроен,

Что равных нет; различно мы живем,

А потому есть господа и слуги,

Не говорю: рабы и господа,—

Противно было рабство мне всегда…

Мужик велик лишь при сохе иль плуге.

На пашне, в поле, знаем все давно;

Боготворить-же мужика смешно!

 

V.

«Да и за что? Невежествен и грязен

Простой народ. Я знаю, в песнях он

Возвышен, мил, но в жизни безобразен…

От нас зависит, нам и подчинен.

Как могут ноги спорить с головою?

Не может тело жить без головы!

Прекрасен дуб не корнем, а листвою,

Но потому-ль, что жалок без листвы?

Я в мужике забитом и убогом

Духовной мощи не могу признать;

Ему всех благ готова я желать,

Лишь не молиться. Я пред вашим богом

С благоговейной верой не стою,

Люблю, однако-ж, родину мою».

 

«Позвольте!» Волгин возразил: «я вижу,

Вы не совсем-то справедливы к нам;

Но вас, быть-может, к истине приближу

Одной придиркой к вашим-же словам.

Считая злом холопство барской дворни

И благом рабство наших славных дней,

Вы признаете листья, а не корни,

Иначе—жизнь деревьев без корней…

Вы к мужику относитесь брезгливо,

Аристократка истая видна!

Брезгливость ваша… не дика-ль она?

Мужик—невежда. Ото уж не диво.

Покуда он не выведен из тьмы,

В его пороках виноваты мы.

 

VII.

«Готов сознаться, Веров прав. Конечно,

Славянофилы не всегда смешны,

И с ними я скажу чистосердечно:

Народу мы, действительно, должны!

Давно должаем, много задолжали,

Пора-бы счеты старые свести..

Не то-ли муза мести и печали

Нам повторяет тридцать лет почти?

Узор, пожалуй, не изящный вышит

На грубоватой, простенькой канве

Российской жизни. Вот статьи В. В.;

Вот о деревне Глеб Успенский пишет…

Вы по-дворянски судите, когда

К вам вопиет мужицкая нужда!»

 

VIII.

«Судить, Владимир Николаевич, строго

Не стану, все-ж… не верю мужику.

Пред ним добра не расточайте много,

Его ведь тянет… тянет.. к кабаку.

Он пьянствует. И что-ж? За это пьянство,

Скажите, мы в ответе или нет?

Он полузверь; при чем-же тут дворянство?

Идет работа в земстве столько лет!

Работа чья? Дворян, да вы прекрасно

И сами тоже знаете. Мужик

К житью-бытью исконному привык:

Большая воля для него опасна.

Порвав поводья, неудержно конь

Летит стремглав не в пропасть, так в огонь.

 

IX.

«Я признаю, без всяких прекословий,

Свободу… Что-ж? Народ освобожден,

Уравнены затем права сословий

И правдой суд с законом обновлен.

Погибло зло, какое процветало;

Нельзя сказать—не видно дел благих,

Но все кричат народолюбцы: «мало!»

И мне противно недовольство их.

Чего хотят? Еще вот эти книжки,

Да уж наверно Шелгунов? Прочту.

Скажите мне, какую-же мечту

Осуществить теперь хотят мальчишки?

Ах, хорошо! Им прямо в глаз—не в бровь

Попал Тургенев, написавши «Новь»

 

«Что может быть нелепее их планов,

Их пропаганды? Лезут с ней в народ…

Умнее всех Соломин, а Нежданов,

Герой романа, жалкий идиот.

И вот в него негаданно-нежданно,

Чем, признаюсь, испорчен весь роман,

Влюбилась очень глупо Марианна,

Не из простых, к несчастью, дочь дворян.

Любовь слепа, вы скажете. Так что-же?

Любовь—болезнь; ну, а болезнь лечи!

Неровню любишь? Любишь, так молчи…

Я нынче зла, сердита. Отчего-же

Вы не хотите возразить сейчас,

Когда охотно выслушала-б вас?»

 

XI.

«Извольте, если это вам приятно…

Я оставляю нечто в стороне.

К чему искать на вашем солнце пятна?

Не по душе такое дело мне.

Пусть славны предки тех гусей кичливых,

Что Рим спасли. Я не питаю к ним

Враждебных чувств, отчасти справедливых,

Не гуси важны, а великий Рим.

Не Капитолий важен в Риме вечном,

А населенье… На своих плечах

Оно все держит. Странно о свечах

Речь заводить, когда на бесконечном

Лазурном небе солнце светит; день

Не согнала еще ночная тень.

 

XII.

«Народолюбцев строго не судите;

Их велико значенье в наши дни.

Они едва-ль нуждаются в защите…

Легко понять—что делают они!

Разбиты цепи, выведен на волю

Бессильный узник из тюрьмы глухой,

Куда пойдет? Какую в жизни долю

Он изберет, сын мачехи лихой?

Земля под зноем жаждет влаги с неба,

А небо ждет дождем обильных туч…

Народ духовно, говорят, могуч,

Существовать, однако-же, без хлеба

Не может: впрочем, надо-бы ему

Иметь давно привычку ко всему.

 

XIII.

«Так вот хотят народолюбцы сытым,

Благополучным, чуждым всех невзгод,

Свободным, смелым, бодрым—не забитым

И просвещенным видеть свой народ,

Чтоб, не грозой воинственных походов,

Был миролюбьем, гением своим

Он всемогущ, чтобы в семье народов,

Достойных славы, не был он чужим.

Стране родной, народу наше пламя

Даст не костры перед лицом врагов,

Свет и тепло рабочих очагов…

Держа высоко над толпою знамя

Гуманности, не действуем огнем,

И всем известен наш девиз на нем.

 

XIV.

«Для вас роман Тургенева как манна,

И вы легко переварили «Новь».

Вам не по вкусу, впрочем, Марианна,

Ее любовь, к Нежданову любовь.

Любить неровню… то-то преступленье!

Да он такой-же человек, как вы,

Дочь дворянина. Что за поклоненье

Кумирам света и пустой молвы?

Людей не ценят только по сословью,

Честь отдают таланту и уму…

Из всех сословий наших одному,

Мне кажется, народной чистой кровью

Себя не худо было-б освежить,

Чтобы здоровой жизнью после жить»…

 

XV.

«Вот вы какой!» сказал не без досады

Старик, с гусаром в зале появись:

«Едва-ль усвоит Ольга ваши взгляды,

Порвет, отвергнет родовую связь!

Меня считали в земстве либералом…

Да, я свободно мыслю, говорю…

Вы-ж назовете старика отсталым

За откровенность. Я на все смотрю

Серьезно, строго. Я боюсь влиянья

Демократизма на умы людей,

Конечно, юных, чуть-ли не детей,

Боюсь, как враг сословного слиянья.

Мой приговор, пожалуй, и жесток.

Но… всяк сверчок знать должен свой шесток!»

 

XVI.

«Вы трижды правы!» подтвердил Шаталов

«Социализм… демократизм… Прудон

Еt сеterа… Признаться, либералов

Не выношу!»—«Быть может, mille pardone!»

Гусар с улыбкой к Ольге обратился:

«Я ошибусь, предположив, что вы

Готовы спорить. Впрочем, я смирился…

Примите дань покорной головы.

Где жарко спорят, я плохой посредник,

Поспорить сам, однако-же, люблю…

Людей серьезных часто очень злю…

Ах, monsieur Волгин! Ярый проповедник

Идей новейших из последних книг,

Я вас заметил только в этот миг!»

 

XVII.

«Не обижаюсь. Близорукий виден!»

Сказал Владимир: «меткого стрелка

Из вас не выйдет. Смейтесь! Не обиден

Мне этот смех. Судите свысока.

Идеи… знанье—не пустые звуки

Для просвещенных, развитых голов.

Не знаю, право, книги-ли вам в руки

Иль толкователь иностранных слов,

В котором вы на дэ, на эс найдете

Демократизм… социализм, причем

И перевод? Быть вашим толмачен

Я не желаю, преданный заботе

О том, как надо будет с этих пор

Держаться с вами в обществе, синьор!»

 

XVIII.

Всегда имея колкость наготове,

Гусар молчать, сдаваться не привык;

Теперь-же он нахмурил мрачно брови,

Как говорится, прикусил язык.

Явился Веров с Сонею из сада:

Она с букетом, он в ее венке…

Их появленью Ольга очень рада.

За нитью нить мелькает на станке,—

Ткань создается, а за словом слово

Мы произносим—вырастает речь.

От разговора прежнего отвлечь

Вниманье надо, чтобы вновь дурного

Тут впечатленья не оставил он,

Восстановить нарушенный Ьon-ton.

 

XIX.

Скрывать дурное—высшая тактичность

Людей салонных. Каждый дипломат,

Политик может оправдать двуличность,

А люди света этим-же грешат.

Нет на лице следов тревоги, муки,

Хотя в душе смятение у вас,

Отравлена веселость ядом скуки,

А вы смеетесь… Помните рассказ

Весьма забавный о спартанской школе?

Украв лису, спартанец под полой

Ее тащил; остановил седой

Старик его, а тот, не выдав боли,

Хотя лисица прокусила бок,

Почтенье к старцу выразил, как мог.

 

Сумел Шатилов чувство униженья

Отлично скрыть, плебею показать

И равнодушье, и пренебреженье

К тому, что он осмелился сказать;

Но самолюбье не простит обиды:

Настанет час отмщенья, и тогда,

Враг, трепещи! «Имеет Волгин виды

На Ольгу тоже… Метит вон куда!»

Соображал соперник огорченный,

Крутя усы, спешил обдумать ход

Дальнейших действий, заглянуть вперед,

Осуществленьем плана увлеченный,—

Перст приложил к наморщенному лбу

И вмиг решил соперника судьбу…

 

XXI.

Чем? как? да просто: Волгину в отместку,

Он предложил хозяйке и гостям

Сесть на коней и совершить поездку

Куда-нибудь по разным двум путям

Увидев трех знакомых кавалеров,

Вошедших в залу, он торжествовал:

Верхом умеет ездить даже Веров,

А друг его… Теперь ему провал,

Как на подмостках жалкому актеру,

И будет неуч посрамлен вполне…

Смешно его представить на коне

Летящим вскачь по вольному простору:

Под ним ногами борзый конь топ-топ,

А он с коня пластом на землю шлеп!

 

XXII.

Чрез полчаса в дорогу вcе готовы,

За исключеньем Волгина; к нему

С вопросом Ольга обратилась: «что вы,

Иль не хотите с нами? почему?»—

«Известно вам, Владимир ей ответил,

Ездок плохой я, как плохой танцор…

О чем скорблю». Холодным взором встретил

Он в тот-же миг гусара дерзкий взор.

Решила Ольга: яблоком раздора

Одно и то же у обоих к ней

Явилось чувство. Кто из них смешней?

Она, взглянув на ездока, танцора,

Чуть улыбнулась, и невольно тот

Ее улыбку принял на свой счет.

 

ХХIII.

Была темна, загадочна улыбка,

Шаталов ею обманул себя.

«Ого, клюет и попадется рыбка!»

Он ухмылялся, нервно теребя

Скрученный ус; он думал; «нет, мы тонки,

Не проведешь!» и что-то напевал.

Вот, наконец, в одежде амазонки,

С хлыстом в руке, вбегает Ольга в зал.

Как хороша! Гусару стало ясно,

Что он влюбился по уши в нее,

Взаимность видит… не солжет чутье!

Он чуть не крикнул Ольге, «ты прекрасна!»

И молвил с томным выраженьем глаз:

«Я поражен… я без ума от вас».

 

XXIV.

Она, заметив взгляд его упорный,

На комплимент—хотя в душе сама

Над тем смеялась—с нежностью притворной,

Ему сказала: «жаль, что без ума!»

Потом шалунья новую затею

Изобретала. Волгин у окна

Стоял и молча любовался ею,

Чего не видеть не могла она.

Ее отец с газетою по зале

Ходил, читая; чрез минуту он

Ушел отсюда, сонный, на балкон…

С улыбкой Ольга подошла к рояли

И, торопливо взяв аккорд, другой,

Романс—без нот—пропела вот какой:

 

Я не знаю что со мной,—

Не люблю или люблю…

Иногда в тиши ночной

Просыпаюсь и не сплю.

Кто-то шепчет, речь слышна:

«Приходи, тебя я жду!»

Выйду в сад, над ним луна;

Дремлют тополи в саду.

Будто молятся цветы

Кротким звездам, что глядят,

Улыбаясь, с высоты,

На тенистый, тихий сад.

Как в небесной синеве,

Предо мною—огоньки:

То мерцают на траве,

Вдоль дорожки, светляки.

Я не знаю что со мной,—

Не люблю или люблю…

Он не друг, не брат родной,

Но пленил мечту мою,

Указал мне новый путь,

И на жизнь, на белый свет

Захотела я взглянуть…

Есть желанье, крыльев нет.

Без него я сердцем с ним;

Он при мне—стремлюся вдаль;

Если станет он другим,

Мне былого будет жаль.

Сердце пылкое свое

Он сравнить-бы с солнцем мог;

Сердце робкое мое—

Нераскрывшийся цветок.

Речь его как свет дневной,

Жадно каждый звук ловлю…

Я не знаю что со мной,—

Не люблю или люблю?-

 

XXV.

Допев романс, довольная успехом,

При кликах «браво» Сони и гостей,

Бежала Ольга, заливаясь смехом,

Сребристым смехом радостных детей.

Гусар, к несчастью, сделал вновь ошибку

Установил опять свои права

На сердце Ольги, принял, как улыбку,

За выраженье нежных чувств слова

Он ждал конца, томился нетерпеньем,

Бледнел, краснел, как-бы давал понять,

Что близко к сердцу надо, мол, принять

Значенье слов, на Волгина с презреньем,

В улыбке тонкой скрытым до сих пор,

Глядел… ну, словно целился в-упор.

 

XXVI.

В его глазах и злобу, и угрозу

Прочел Владимир; Ольга между-тем

К своей груди прикалывала розу

И улыбалась, улыбалась всем.

Она, взглянув на Волгина несмело,

Заторопилась к своему коню,

Через минуту на коне умело

Сидит, смеется: «всех перегоню! –

«Аdieu, рарa!» отцу она кивнула,

Заметив профиль старика в окне,

Цветок бросает Волгину—«prenez!»

Кричит ему… Но вот она блеснула

Очами—ярче солнечного дня

И нежной ручкой тронула коня…

 

XXVII.

Чрез полчаса пред ней открылось поле,

Последний дом на выезде мелькнул,

И очутились всадники на воле;

Их ветерок обвеял, опахнул.

Заржали кони, понеслись стрелою,

Звенят подковы щегольских копыт…

Шаталов бравый с Ольгой удалою

Теперь вдвоем, и Волгин позабыт.

Пока другие всадники отстали,

Они стремятся к берегу Днепра:

Даль перед ними чище серебра,

А лоно вод светлей дамасской стали.

Им живописный вид реки знаком.

Но, все-ж, они поехали шажком.

 

XXVIII.

Шаталов видит: спутница устала;

Он предложил головку на плечо

Склонить к нему, но Ольга промолчала…

Уста горят, дыханье горячо,

И принял он за выраженье страсти

Румянец щек и томный блеск зениц,

Вообразил ее в своей уж власти…

Из-под стыдливых, шелковых ресниц

Ловил он взоры трепетные жадно,

Твердил слова, как заданный урок…

Ну, что-ж? Любовь, конечно, не порок.

Быть-может, Ольге выслушать отрадно

Его—и вот замедлен бег коней;

Гусар с улыбкой обратился к ней:

 

XXIX.

«Устали вы, иль это просто шалость?

Вас не догнать и первому гонцу.

Как вы прелестны! Самая усталость,

Усталость даже вам теперь к лицу.

Вниманьем вашим я не избалован,

Его ценю и потерять боюсь;

Я без ума от вас, я очарован,

О, божество мое! в том побожусь.

Любовь отрада нашей жизни краткой,

И нам с любовью прятаться смешно—

Я замечаю кое-что давно,

Зачем таиться и любить украдкой?

О, je ѵous-aime!» Он думал, что успех

Имел у Ольги, но раздался смех.

 

XXX.

Она взглянула строго на гусара,

Его признанье жестом прервала:

«Какой избыток молодости, жара!

Как ваша речь возвышенна, смела!

Без объяснений, кажется, понятий,

Что вы испанец по огню в крови…

Вы Дон-Жуан, и мне весьма приятно

Признанье ваше в пламенной любви;

Но я не верю… будто, в самом деле,

Вы так в меня жестоко влюблены?

Нет, вы признанье повторить должны…

О, не стесняйтесь! Вот и покраснели,

Ха-ха-ха-ха! Простите уж меня!»

Сказала Ольга, повернув коня.

 

XXXI.

Гусар надулся и, кусая губы,

Молчал все время, возразить-бы мог,

Жаль, возраженья у военных грубы,

А потому «молчания замок»

Он «на уста строптивые повесил»,

Как на востоке мудром говорят…

За полчаса он был беспечно-весел,

Теперь сквозь землю провалиться рад,

Все вымещает на коне, который

До боли взнуздан, на дыбы встает,

Сгибает шею, удила грызет,

Храпит и стонет, принимая шпоры…

Еще две-три вонзаются в бока,

Рванулся конь и сбросил седока.

 

XXXII.

В полку Шаталов признан образцовым,

Вне состязанья, ловким ездоком;

Стряслась беда, так назовем бедовым…

Домой вернулся наш ездок пешком.

Он поклялся мстить Ольге беспощадно,

Месть превратить в единственную цель

Существованья и, смеясь злорадно,

Письмом плебею предлагал дуэль.

Гусар не знал в сарказмах недостатка,

В своем посланьи был многоречив

И не разборчив. Волгин, получив

Его письмо, ответил тотчас кратко:

«Умея жизнь, живое все ценить,

Я и скота не в силах застрелить».

 

XXXIII.

Такой ответ, пожалуй, грубоватым

Найдете вы, но Волгин прав вдвойне:

Прилична храбрость более солдатам,

Да и к тому-же только на войне.

Ни в чем себя пред доблестным гусаром

Он не винил. Покуда мир хорош

И жизнь мила, ну, кто захочет даром

Губить себя, погибнуть ни за грош,

Притом, когда мечты, стремленья смелы,

Объято сердце трепетом любви?

Светлы пока любовью дни твои,

Цветы роскошных упований целы,

Ты полон жизни, рано умирать

И глупо жизнью собственной играть!

 

XXXIV.

С подарком Ольги, с розою душистой,

Придя домой, Владимир от окна

Не отходил, а тополь серебристый

Шептал ему: «весна, весна, весна».

Белел, как снег, как пена, цвет черешен,

Горели храмов яркие кресты;

Вечерней дымкой будто-бы завешен

Был старый город, полный красоты.

Но красотою Ольги ослепленный,

О ней Владимир думал и мечтал

И ничего вокруг не замечал…

Не мог рассудком юноша влюбленный

В мятежном сердце охладить любовь,

Угомонить бунтующую кровь.

 

XXXVI.

Любить—страдать, жить в грозах упованья…

Настанет час решительный, будь смел.

Скажи: «люблю». Однако, в миг признанья

Не скажешь… нет, как-будто онемел!

Горишь, пылаешь, а в словах—холодность

Ума… зачем? Не надо этих слов;

Ты понимаешь сам-же их бесплодность,

Проклясть слова холодные готов.

Своеобразен русский по натуре:

Дитя, герой, цыпленок и орел…

То—нараспашку, то—в себя ушел,

То—тишь и ровность, то—порывы бури,

То—лед, то—пламень… Волгина всего

Определив, заглянем в жизнь его!

 

XXXVII.

Владимир в Киев переехал, служит…

Нельзя сказать, чтоб делу всей душой

Он предан. Нет, едва-ли обнаружит

Способность быть особою большой.

Другие ищут власти иль почета,

Он не похож нисколько на других…

Что честолюбье? Это—позолота

Весьма нечистых помыслов людских.

Все видит он дела за нумерами,

Встречает все усерднейших дельцов,

Идущих в гору дерзких наглецов…

«С волками жить, по волчьи выть с волками!»

В таком совете, ну, какой-же толк?

По волчьи выть, да он-то ведь не волк!

 

XXXVIII.

Зимой работал Волгин неустанно;

Пришла весна—занятий спешных нет…

Живя в соседстве с Ольгой, постоянно

Он у нее бывает, как сосед.

Природу любит вольная соседка,

Стихи о ней лепечет наизусть

Да посещает с Волгиным нередко

Одно местечко, что зовут «Кинь-Грусть».

Так прозвала его Екатерина

Вторая—нам предание гласит—

За живописный и веселый вид…

Открыта взорам чудная картина

С поросших пышной зеленью высот

На лоно светлых, бирюзовых вод.

 

XXXIX.

Броди, гуляй, когда прогулки милы,

Воображай минувшее живей

Перед холмом Аскольдовой могилы,

Перед гробами киевских князей

И летописца Нестора… Без веры

Нет высших тайн, для Волгина—чудес.

Он удалялся с Ольгою в пещеры,

В Дворцовый Парк—тенистый, словно лес,

Где воздух свеж, полезен для здоровья…

Вот храм Андрея; с паперти глядят

Они безмолвно вдаль, когда закат

Весь Киев, Днепр, немое Заднепровье,

Простор полей и небеса над ним

Охватит ярким полымем своим.

 

XL.

Конечно, Соня с ними не разлучна…

Нередко Веров их сопровождал,

И никогда им не бывало скучно;

Меж тем Владимир все чего-то ждал…

О, если-б знать как Ольга примет, встретит

Его любовь! О, что-то будет там?

Чем на вопрос мучительный ответит?

Он нежно розу подносил к губам,

Не чуя сердцем—торжество иль гибель

Ждет впереди… Один-бы уж ответ

Определенный! «Любит или нет?»

Он повторял задумчиво, как Зибель.

Увяла роза, но алел восток,

Пел соловей: «тюи-тюи-тёк-ток»…

 

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

 

I.

Прекрасен Киев, град первопрестольный

Старинной Руси, племени славян;

Недаром Киев славил в песне вольной

С дружинным хором удалой баян,

Когда гордясь победой молодецких

Своих дружин, отвагой их гордясь,

Пир открывал в хоромах княженецких

Заздравной чарой благодушный князь;

Когда—веселья общего отрада—

Под звуки гуслей, в тереме его,

Шло день и ночь большое торжество,

Гремели песни девушек: «ой-ладо!»

И восхвалял в живой беседе ширь

Родных степей славянский богатырь.

 

II.

Мужала Русь, преодолев бесправье

Чужих племен в предчувствии добра

И приняла от греков православье,

Крестясь в водах священного Днепра.

Дав христианство Руси, князь Владимир

Стяжал бессмертье подвигом своим.

Прошли века. Род славных предков вымер.

Не умерла живая вера с ним,

Окреп народ среди гонений диких,

Старинный Киев принял новый вид,

Но, как святыню древнюю хранит,

Он каждый гроб угодников великих;

Во мрак пещер, к огням икон святых

Спешат сюда толпы людей простых

 

III.

Свидетель распрей Польши и Украйны,

В теченье многих беспокойных лет,

Маститый Киев знал всегда их тайны,

Как тайны внуков знает старый дед.

Дух гордой воли, удали казацкой

Спокон веков был Киеву сродни;

Шли удальцы к нему семьею братской,

Искали счастья на Днепре они.

За веру бился атаман их славный;

Любовью сына к родине горя,

Он упросил московского царя

Принять под сень его страны державной

Единоверных с нами казаков,

Теснимых злыми кознями врагов.

 

Чтоб на Украйне с правотой мирскою

Закон и мир всегда торжествовал,

Богдан Хмельницкий мощною рукою

С Великой Русью Малую сковал.

Воздвигнут ныне памятник Богдану,

На видном месте в Киеве стоит…

Подобен гетман гордому титану;

Он на коне и смело вдаль глядит:

Оттуда им приведены дружины

И там разбит, обезоружен враг…

Осанка, грудь и плечи… вот казак!

Орлиный взор, глубокие морщины…

Микешин в бронзе мощно воплотил

Архистратига малорусских сил.

 

V.

Прекрасен Киев, град минувшей славы!

Хранят следы умчавшихся годов

Святые храмы; их златые главы

Горят на солнце в зелени садов.

Дрожит в лазури, над главами Лавры,

Звон благовестный, чудный, а вдали

Порой гремят военные литавры,

Пока солдаты в лагерь не ушли;

А на горе, где каждой божьей птице

Приют и поля в зелени густой,

Владимир, князь премудрый и святой,

На высоте, стоит с крестом в деснице:

Крестивший Русь и должен быть с крестом,

Чтобы вещать грядущему о том.

 

Чем ярче символ, тем сильнее верим

В его значенье… Но переведем

Взор на красивый, как боярские терем,

В саду цветущем, иртышевский дом.

Пойдем в него. В столовой, выходящей

Стеклянной дверью в безмятежный сад,

Шумит, клокочет самовар блестящий,

От чашек веет легкий аромат.

Передовицу «Голоса» читая,

Старик качает головой; а вот

И дочь, в наряде утреннем, идет,

Веселым светом солнца залитая…

Сегодня праздник: в доме хлопотня,

Наедут гости, пиршество ценя.

 

VII.

За Соней тотчас Ольга шлет прислугу,

Отдав отцу свой утренний привет.

Она встречает шуткою подругу,

Глядит на стол: вот Вагнеровский «Свет»,

Вот «Нива, вот литературы сила

И цвет—журнал Краевскаго пред ней;

На «Стрекозу — вниманье обратила:

Последний выпуск… за него скорей!

Когда займет ее воображенье

Ряд легких сцен и шалостей пера,

Веселых мыслей вольная игра,

Она довольна. В шутке—отраженье

Живой натуры, колкого ума…

Без смеха жизнь противна как тюрьма.

 

VIII.

Смех—добрый спутник радости, беспечной,

Как шум детей румяных; смех—родник

Неистощимый; искренностью вечной

Он оживляет сердце хоть на миг.

Приносит смех здоровый и приятный

Забвенье скуки, горечи труда.

В жару отраден ливень благодатный,

Отрадно солнце в хмурый день всегда.

Лаская слух доверчивый и чуткий,

Смех беспокоит, раздражает тех,

Чья не чиста порою совесть… Смех—

Нередко мысль, что выражена шуткой.

Веселый гость на жизненном пиру,

Смех часто учит правде и добру.

 

IX.

Смеется Ольга; ясно настроенье

Невозмутимой молодой души;

Но есть еще отрада, упоенье,

Еще минуты дивно-хороши,

Когда в саду, под кровлею беседки,

Читает все, что Волгин ей дает,

Потом, качаясь беззаботно в сетке,

Его прихода, появленья ждет.

Она довольна сладостью покоя,

Довольна милой праздностью своей,

И ничего не нужно больше ей…

Из сада запах тмина и левкоя

С прохладой льется, чрез веранду, в дверь

Уютной чайной, где сидят теперь.

 

X .

Как ясно утро после отшумевшей

Ночной грозы с живительным дождем!

От ласки солнца сад повеселевший

Блестит в наряде праздничном своем.

Высоких, стройных тополей аллеи

Манят туда, в заветный уголок,

Где на плечо задумчивой Психеи

Амур головкой томною прилег,

Сложив колчан и лук тугой, и стрелы

К ее ногам; где с Веровым порой

Гуляет Соня, мог-бы и герой

В любви признаться, но пока не смелы

Его поступки: для признанья тут

Еще удобных не нашел минут.

 

XI.

Он не являлся к Ольге две недели,

Себя-ль, ее-ль решился испытать.

Или, быть-может, чувства охладели,

Или готовил ей стихов тетрадь…

Нет, за одно я поручусь, пожалуй,

Что, с детских дней поэзию любя,

Владимир мой, как все-же дельный малый,

Не понуждал к рифмачеству себя…

Печальна жизни повседневной проза,

Любовь в порывах и мечтах робка…

Жди терпеливо, наблюдай—пока

Не расцвела, благоухая, роза,

Не заалела пламенем зари…

Что рано брать, того и не бери!

 

XII.

За днями дни летели, исчезая

В той глубине, что вечностью зовем;

Так белых горлиц трепетная стая

Бесшумно тонет в небе голубом.

Пусть ценит Волгин благородство риска

По поговорке—пан или пропал…

Ему вчера доставлена записка:

Сам Иртышов его по делу звал,

Хотя, бесспорно, дела никакого

Нет у него; соскучился старик

Сидеть над грудой по хозяйству книг,

Вновь разговора захотел живого

С тем, кто в сужденьях искренен и смел,

При этом слушать старика умел.

 

ХIII.

Старик немало странствовал по свету,

Хвалил практичность хитрых англичан

И отрицал всегда способность эту

У бестолковых, будто-бы, славян.

Мы сотни лет в невежестве коснели,

Не признавали никаких наук,

Живя впотьмах, не выходя из щели,

Как из тенет узорчатых паук.

Чем отличились? выдумали лапоть!

Давно свели промышленность к нулю,

В торговом мире расплодили тлю,

Приобрели уменье всюду цапать,

Все, что ни делать, делать вкривь да вкось,

Привыкли жить надеждой на авось.

 

XIV.

Он порицал пристрастье наше к немцам,

Чья жизнь у нас привольна и легка,

Но доверял народникам и земцам,

Бранил за лень, за пьянство мужика.

Он в неустройстве сельского хозяйства

Большое видел для России зло,

Громил беспечность, лень и разгильдяйство,

Роптал, что дельным вечно но везло.

Их предавали вечно осмеянью,

Орава жалких выскочек гнала,

Мешала делать им свои дела,

Их даже пресса осыпала бранью…

Давно известно: честность там—порок,

Где любят все общественный пирог.

 

XV.

Перечитав записку с приглашеньем,

Владимир долго занят был вчера

Своим вопросом и его решеньем,

С чем и уснул. Ему вставать пора.

Проснулся, видит: будто-б небо выше,

Лазурь яснее, травка зеленей,

Свежее воздух, на соседней крыше

Воркуют даже голуби нежней,

Прозрачней, легче на дороге тени

От старых кленов, мощных и прямых,

От влажных лип и тополей густых,

Приятней, тоньше запахи растений…

Не ими-ль трепет солнца напоен

И человек влюбленный опьянен?

 

XVI.

Меж-тем как к доме Иртышовых, в чайной,

О нем подруги говорят, идет

Он в этот дом; вокруг—необычайный,

Веселый шум, подобный шуму вод.

Да, да, вокруг торжественное что-то,

Приятно даже Волгину взглянуть.

Горит, под солнцем, ярко позолота

Торговых фирм, а ветерок чуть-чуть

Игриво треплет флаги над домами.

Под звуки марша эскадрон прошел,

За ним—другой… Шумит-бурлит Подол,

Уже с утра уставленный возами

Съестных припасов, овощей, плодов,

Товаров разных видов и родов.

 

XVII.

Здесь много лиц румяных, загорелых,

Веселых парней, молодиц, девчат.

Хохлы, без шапок и в рубашках белых,

Рубашках длинных—чуть-ли не до пят,

Как-бы во сне, раскуривают трубки,

Между собою важно речь ведут

О сале, дегте, о своей покупке,

А подле них, дремля, волы жуют.

Вон пьют девчата сладкий квас из груши,

Смеясь над старым, пьяненьким хрычом;

Хохол поет и плачет, но о чем—

Не знает сам… Нарядные хохлуши

Друг дружке кажут ситец и кумач;

Их речь жива, а громкий спор горяч.

 

XVIII.

Пылит дорога, словно дымкой тюля

Шумливый торг вдали заволокло…

Чем славен день пятнадцатый июля?

Не тем, что небо ясно и тепло…

Нет, Киев чтит Владимира святого,

Его святую память в этот день;

Со всех концов отечества родного,

Из дальних мест, селений, деревень

Сюда явились набожные люди,

Пришли сюда к таинственным следам

Того, кто Русь крестил, а прежде сам

Язычник был, и наполняет груди

Поющих имя вечное его

Один восторг, живой как торжество.

 

XIX.

Глядит, любуясь, Волгин на красивый

Старинный город: целый ряд картин,

Как-бы рожденных кистью прихотливой,

Пред ним встает. Он на горе один.

К нему, подобно отзвукам глагола

Иль всплеску моря—в золотой ныли,

Несется гул с Крещатика, с Подола,

С Днепра, который искрится вдали…

«Что Петербург? Нет, быть-бы здесь столице,

А не в балтийском крае!» говорит

Недаром Веров… Чудный, чудный вид!

Владимир, будто витязь к царь-девице

С водой живой иль за живой водой,

Идет к прелестной Ольге молодой.

 

Вошел он робко, словно виноватый,

В дом Иртышовых: не был столько дней

Здесь, в обстановке светской и богатой,

Среди знакомых, интересных в ней…

Не оставалось часа до обеда,

Съезжались гости, беспрерывно шла

В гостиной, в зале шумная беседа…

«Колокола, ой-ой, колокола!»

Вздыхал хозяин, головой качая;

Он возмущался россказнями двух,

Злых на язык, известных всем старух,

Не выносил визжания и лая

Их собачонок, вскрикиваний дам,

Желанных, кислых и знакомых нам.

 

XXI.

Одна, склонясь к флакончику со спиртом,

Едва не плачет: у нее мигрень,

А муженек-то, увлеченный флиртом

С ее подругой, он—как ясный день.

Другая с кучей девочек, похожих

Так на нее, что различишь навряд,

Точь-в-точь наседка… Чопорно, как в ложах,

Вот две семьи бонтонные сидят.

Сам губернатор с молодой супругой

Явился в гости. Вот чиновный круг;

Вот композитор Федор Карлыч Цуг,

Всем надоевший контрапунктом, фугой,

Пред музыкальным хвалится кружком,

Что с Рубинштейном лично он знаком.

 

XXII.

Вот цвет старейшей киевской газеты,

Известный многим бойкостью пера,

Каравший дам за шлейфы и корсеты,

А рядом с ним юристы, доктора.

Вот архмандрит Иоанн Вноездов,

Провезший в дар с собой две просфоры.

Землевладельцы ближних двух уездов—

Барон Соси и князь Чоранбуры.

Художник некий, десять лет писавший

Старушку подле набранных дровец,

Заезжий комик и еще певец,

Девиц слащавым тенорком пленявший,

Семь офицеров и один корнет,

Один гусар, Шаталова лишь нет.

 

ХХIII.

Бомонд губернский: дамы и мужчины…

Скажите, что их привело сюда?

Справляет Ольга нынче именины,

Спустя три дня, как до сих пор всегда

Соединяла с торжеством народным

Она свой праздник, и наполнен дом

Разнообразным обществом, жаль, сбродным,

Неустранимым, кажется, притом.

Недавно Ольге предсказал пустынник,

Что в этот день, когда-нибудь, она

Пойдет к венцу; так чтить его должна!

Сегодня, кстати, Волгин именинник.

Хотя Владимир именин своих

И не скрывает, все-ж, молчит о них.

 

XXIV.

Зовут к обеду. Чинно и парадно

Дам кавалеры под-руку ведут…

Блажен, кто жаждет, для того отрадно

Взглянуть на стол: чего-чего нет тут!

Блажен, кто алчет, у кого желудок

Варит исправно, тот здесь будет сыт;

Но пьющий должен сохранять рассудок

И умерять обжора аппетит…

Пирог отведан; легкий пар струится

От вкусных блюд; бокалы, под шумок

Гостей, звенят и пробки в потолок

Взлетают; влага пеной серебрится

И мечет искры. Некто начал спич,

Который было нелегко постичь.

 

XXV.

Противник всех почти нововведений,

Но патриот, опора и глава

Богоугодных разных заведений,

Бросал сердито громкие слова.

Сам господин губернии начальник

Изволил слушать, подарить зевком,

Шепнув соседу: «жаль, что не молчальник!»

И крикнуть «браво» бархатным баском.

Польщенный этим киевский вития

Вновь красноречья своего фонтан

Открыл, но некий флотский капитан,

При восклицаньи: «велика Россия,

Есть где за правду головою лечь!»

Чихнул и прервал пламенную речь.

 

XXVI.

О классицизме речь в хвалебном тоне

Какой-то старец начал и умолк…

Владимир с Ольгой, Веров возле Сони

Сидят, а рядом свой примерный полк,

Свое начальство хвалят офицеры

Под звон бокалов, звякание шпор;

Корнет безусый, выпив дрей-мадеры,

На Ольгу нежно устремляет взор;

Меж-тем приятель Волгина основы

Славянофильства объясняет двум

Студентам, смело, резко наобум

О нем судившим: взгляды хоть не новы,

Но благородны, и славянофил

Сердечным словом юношей пленил.

 

XXVII.

Не раз гроза стояла над Востоком,

Под игом рабства славянин страдал,

На бранном поле кровь лилась потоком…

Вновь, угнетенный, в гневе он восстал.

Туда стремится Веров, и туда-же

Решилась Соня, вслед за ним, идти…

Вот героизм! Их не пугает даже

И призрак смерти грозной на пути.

В них поощряет Иртышов отвагу,

Но Волгин им «останьтесь!» говорит:

«Здесь бедность, горе, свой домашний быт»..

Его приятель подал уж бумагу

О зачисленьи в добровольцы, дни

Считает—долги для него они!

 

XXVIII.

Хотя отец Арсения «братушек»

Не признает, как русский, за своих

И говорит, что по врагам из пушек

Стрелять не стоит для защиты их,

Но восставать против желанья сына

Не захотел: авось, его сынок

За оборону брата-славянина

Потом на грудь получит орденок.

Тогда во мненьи киевского света

Старик отцом героя прослывет;

Доставит также и ему почет

Сыновний орден… Как приятно это!

Он вспомнил храбрых, вспомнил старину,

Позволил сыну ехать на войну.

 

XXIX.

Мечтает Веров смело о победе

Славян, врагами увлеченных в бой,

И молодежь сегодня, на обеде,

Зовет—отважный, гордый—за собой,

Скрещает руки юношей, готовых

Идти за ним; как-будто на мече

Они клянутся… Много слов суровых

Все о войне, о роковом биче

Племен, народов, расточал Арсений;

Он говорил, с слезами на глазах,

О всеславянском братстве и в стихах

Прочел воззванье… Я, из опасений

Насчет размера и созвучий, вам

Его стихов на строгий суд не дам.

 

XXX.

Сквозь слезы блеском голубой эмали

Горели кротко Сонины глаза;

Когда Арсенью руку пожимали,

Раздался голос одного туза,—

Из молодых, немножко просвещенных,

Видавших виды купчиков: «даю

На поддержанье братьев разоренных

И я лепту посильную мою!»

Так на одном конце стола свободно,

Непринужденно все себя ведут;

Смутился даже губернатор тут,

Но, поразмыслив здраво, благородно,

Пробормотал: «на это их возьми!»

И занялся с солидными людьми.

 

XXXI.

Едят-едят, пьют-пьют усердно гости,

Об этом их, пожалуй, не проси!

Доводит немец фугою до злости

Сидящих с ним: ворчит барон Соси…

Смеется князь Черанбуры, внимая

Весьма охотно комику, а тот

Сияет, весел, словно утро мая,

Ему забавный шепчет анекдот,

Да—так, что даже архимандрит слышит

И потому качает головой;

Певцу художник объясняет свой

Сюжет новейший: он картину пишет—

На огороде мака пять полос

И средь капусты прыгающих коз.

 

XXXII.

С усмешкой злою местный литератор

Глядит на них. Уж кончился обед.

Домой с супругой едет губернатор,

Спешит за ними архимандрит вслед.

Кто посолидней, починовней—тоже

Все уезжают, важно торопясь.

Остались только те, кто помоложе:

Барон угрюмый да сметливый князь,

Да получивший званье старожила,

По замечанью разных шутников,

Зачинщик всех веселых пикников,

Полковник Пулькин… Ольга предложила

Гостям прогулку, и кружок гостей

Ответил шумным одобреньем ей.

 

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

 

I.

Смех, голоса над ясными водами

И отраженье голубых небес

В водах спокойных, залитых лучами,

Сияньем солнца… Тихий, темный лес,

Высокий берег, ровный—без уклона…

На круче—дуб; он мрачен и угрюм

И в лоно вод, отзывчивое лоно,

Свевает будто величавый шум…

Волна журчит, застенчиво и кротко

Ласкаясь, льнет к зеленым берегам;

Из темной чащи слышен птичий гам:

Подходит к месту назначенья лодка:

Всех восхищает живописный вид,

И зелень луга взоры веселит.

 

«Mesdames! messieurs! Местечко ведь на славу;

Мне похвала, мне честь, а не упрек!»

Полковник Пулькин говорит по праву

Разведчика; и вдоль, и поперек

Он знает Днепр, повествовать подробно

Стал про лесные дебри, уголки;

Все одобряют: «чудно! бесподобно!»

В восторге все от леса, от реки.

Бегут гурьбой… кустарник не помеха;

Они смеются, шутят и ноют.

Скрывая свой таинственный приют,

Поет, смеется, шутит с ними эхо —

И чуть колеблет будто-бы листву,

Катясь по лесу, зычное: «ау!»

 

III.

В прозрачной дымке из цветочной пыли

Мерцает синь прогалинок сквозных;

Для Ольги люди молодые свили

Венок из роз, из свежих роз лесных,

Переплели его листами хмеля

И возложили на голову ей;

Не доставало только песни Леля,

Веселой пляски грациозных фей…

Она, «Дубок» Полонского читая,

Идет среди поклонников своих:

В ее устах так музыкален стих,

И эта пьеска нежная, простая

Благоухает словно красотой

Нетленной, вечной, чистой и святой.

 

Не отличая Тютчева от Фета,

Барон Соси, со стеклышком в глазу,

Усердно хвалит первого поэта

И наконец прочел его «Грозу».

Он волновался, вскрикивал, картавил;

Бедовый комик, следуя за ним,

Его сейчас-же, так сказать, представил—

Раздался смех… тут смех неудержим!

Барон надулся, комик мимоходом

Срывает гриб и подает ему:

«Се—скромный дар собрату моему!»

Тот про себя назвал его уродом,

Стал модный вальс насвистывать, и вдруг

Он слышит—вторит композитор Цуг.

 

V.

Шли впереди компании попарно

Владимир с Ольгой, Веров со своей

Невестой Соней; князь высокопарно

Заговорил о прелестях степей

Новочеркасских, славил край придонский,

Где он почти безвыездно живет

В своем именьи, где отличный конский,

На удивленье, у него—завод,

В саду два грота, только-бы наядам

Скрываться в них, близ тихого пруда…

Ссыпают летом яблоки туда!

Князь проверял пытливо-робким взглядом

Вниманье дам, внимание девиц

К его словам по выраженью лиц.

 

Но князя слушал только хладнокровный

И вялый немец; недовольный князь,

Сказав «адье», пошел к широкой, ровной

Большой поляне, на других сердясь,

Пошел туда от молодежи к старым,

Солидным людям, чтобы к ним подсесть…

Дымком запахло: там над самоваром

Хлопочут слуги. «Ром, конечно, есть?»

Подумал комик: «выпили… однако

Прибавить можно!» На поляне той,

Поп в белом, это—генерал седой—

Сам Иртышов; у ног его собака;

А рядом с ним приготовляет там

Полковник Пулькин фейерверк для дам.

 

ѴII.

Вот трубачи оркестра полкового

Горелку пьют, а капельмейстер их

Лежит в тени, вниманья никакого

Не обращает, кажется, на них.

Расположившись на ковре восточном,

Отдался кейфу старый генерал,

И дым от трубки облаком молочным

Над ним клубится. Вдруг затрепетал

Певучий, нежный, томный вздох гобоя,

Полузабытый прозвучал мотив

И тихо замер, в сердце разбудив

Грусть о былом, и не картины боя,

Горячих схваток, доблестных побед

Пред генералом оживил… нет, нет!

 

VIII.

Он вспомнил сад, тенистую аллею,

Под эти звуки, слышанные им,

Звук поцелуя, час, когда своею

Он назвал ту, которой был любим…

Что в мире прочно? Беспощадно смято

Суровой смертью счастье, как цветок,

Но для него умершей имя свято

И незабвенный образ не поблек.

В очах, в улыбке дочери прекрасной

Мерцает отблеск той-же красоты;

В ее чертах—заветные черты…

Отец боится дочь свою несчастной

Потом увидеть… Время замуж ей;

Он и сегодня думает о ней.

 

IX.

Старик, быть-может, так уже настроен:

Из всех людей знакомых, молодых

Признать не хочет—кто ее достоин:

Кого он знает? Мелочных, пустых—

Без положенья в обществе, без места,

Без знанья жизни. Эти молодцы

Вообразили—Ольга им невеста…

Какая дерзость! Что за наглецы!

Сам генерал не терпит генералов

И никакого прока, как в хлыще,

Не признает в военном вообще;

Один, по мненью старика, Шаталов

Годится Ольге, кажется, в мужья…

Вот в цель попал, как пулей из ружья

 

Дочь на расспросы отвечала смехом,

Скрывала то, что с ним произошло.

Сравнив его, пред тем, с пустым орехом;

Отцу-же слышать было тяжело.

Он защищал любимца не без жара,

Не зная, впрочем, о его страстях,

И удивлялся—отчего гусара

Давно не видит у себя в гостях.

Он заподозрил разочарованье,

Ошибку Ольги; лишь досадой он

Мог объяснить ее суровый тон,

Но подозренью, все-же, оправданья

Не находил… Нет, в Волгина она,

А не в гусара, видно, влюблена.

 

XI.

Стараясь вызвать истину из мрака,

Все разузнать, отец ей намекнул,

Заметил вскользь, что не допустит брака

Ее с плебеем, так-сказать, взглянул

На брак такой с сословной точки зренья.

Дочь деликатный поняла намек

И улыбнулась: это подозренье

Смешило Ольгу. Был старик далек

От истины, хотя весьма логичен

В предположеньи: если, мол, плебей

Здоровый, сильный приглянулся ей…

Ведь он умом от большинства отличен;

Таких по пальцам нынче можно счесть…

Да, что-то в нем недюжинное есть.

 

XII.

Теперь, как прежде, думает все то-же

О человеке молодом старик,

Причем, желая отнестись построже

К нему, в свои соображенья вник

И, критикуя гордого плебее,

Решил: «хоть Волгин—сила, но, увы!

Погибнуть может, о других радея…

Опасен бред горячей головы!

Народолюбец? Есть любовь к народу,

Живи в деревне; так нейдет туда…

Нет, ищет все гигантского труда,

Делам великим полную свободу,

Небось, готов-бы в землю столб воткнуть

Да всю-то землю сразу повернуть.

 

ХIII.

«Земля вертится без него, конечно;

Идеалист, как Дон-Кихот, смешон…

Что говорить? Так было, будет вечно:

Глупит не первый в молодости он!

Горд не по званью и самоуверен,

Идти готов повсюду напролом,

Совсем из «красных», но благонамерен,

Уж очень смело судит о былом

Родной страны… едва-ли верит в Бога…

Да, атеизмом, видно, обуян

И наконец не жалует дворян!»

Так молодого человека строго

Судил старик, пристрастьем ослеплен.

Он клеветал; его не понял он…

 

XIV.

Знай это Волгин, вот была-б потеха

В другое время, но теперь ему

Не до него и, право, не до смеха:

Бедняк влюблен, задумчив потому.

Что делать тут? Одно, в любви признаться:

Решить любовный роковой вопрос,

Ей-ей, разумней, чем молчать, сбираться

И отлагать, бродить—повеся нос.

Да или нет? Любой ответ возможен…

Кому играть приятно дурака?

Владимир начал речь издалека.

Он через силу сдержан, осторожен,

Хотя-бы впору перед Ольгой пасть,

Излить в горячем монологе страсть.

 

XV.

С улыбкой Ольга на него взглянула,

Прочла в глазах тревогу и тоску;

Сорвав цветок, она слегка прильнула

Устами нежно к свежему цветку

И обратилась к Волгину: «угрюмы

Сегодня вы… Скажите мне, о чем

Задумались? Узнать-бы наши думы

И ваши мысли! Мы теперь идем

Лесной трущобой, дышим ароматом

Цветущих трав. Цветами убран путь…

Как здесь прекрасно! Хочется вдохнуть

Все ароматы, хочется по скатам

Сбегать в ложбины, а из них опять

С веселым криком на холмы взбегать.

 

XVI.

«Не правда-ль? Точно, славная прогулка?

Лес будто шепчет: «далее иди!»

Чу, голоса… как раздаются гулко!

Вот Веров, Соня идут впереди…

Печалит их судьба славян несчастных,

И после свадьбы поспешат они

Туда, на помощь… Ряд картин ужасных

Воображаю. Боже сохрани!

Я жизнь люблю, держусь такого взгляда:

Без нас отлично обойдутся там,

И умирать еще не время нам…

Я жизнь люблю, пою «ой ладо, ладо!»

Так в старину певали по-весне…

Ах, чьи-нибудь стихи прочтите мне!

 

XVII.

«Спросили—чьи? Не знаю… чьи хотите;

Вы хорошо читаете, с душой…

Ну, о любви, пожалуй, и возьмите

Хотя-б из Гейне. Он любимец мой.

Нет впрочем, нет, балладу иль преданье,

А то и сказку. Я еще глупа

И верю в них. Немая тишь, молчанье…

Здесь жутко мне. Здесь кончилась тропа.

Назад, назад!» У Волгина забилось

Сильнее сердце, закипела кровь.

«Назад, назад!» сказала Ольга вновь,

А у него, меж-тем, в глазах мутилось;

Но чрез минуту Волгин стал трезвей,

Читал стихи, полупризнанье ей:

 

Красавица в жизни на солнце похожа,

Увидишь, полюбишь, и ты ослеплен…

В прекрасную дочь знаменитого дожа

Был некогда рыцарь безвестный влюблен.

Ее окружали все знатные люди,

Соперничать с ней не могла ни одна

В Венеции дева. Кругом, как о чуде,

Поют, сладкозвучная песня слышна.

К дневному светилу цветы и растенья

Всегда тяготеют, и рыцарь имел

Невольное, сильное к ней тяготенье,

Но выразить это словами не смел.

И часты, и радостны были их встречи,

Их томные взоры горели огнем,

Дышали пленительной юностью речи,

И думали оба о счастьи своем.

Оно про любовь им тихонько шептало,

Держа безмятежных в волшебном хмелю:

Весеннее что-то в сердцах расцветало,

Уста открывались для слова «люблю».

Лимонные рощи в дремотном покое

Молчали, лелея прохладу и тень…

Он первый сказал это слово святое,

И птицы «люблю» щебетали весь день,

А ночью в тени кипарисов пахучих,

Порхая над розой, царицей своей,

Весь—жертва томлений мучительно-жгучих,

«Люблю» напевал до зари соловей…

Молчанье-ли гордое было ответом

На робкий вопрос, Иль холодное «нет»,

Преданье, как-будто, боится об этом

Поведать, и тайны не ведает свет…

Забыли давно про умершего дожа,

Несчастною стала в замужестве дочь

И в пышном палаццо, безмолвно тревожа,

Вздыхает, ждет рыцаря каждую ночь.

Бледна— как покрытая пылью олива,

Она устремляет задумчивый взор

На яркие звезды, на лоно залива,

На дальнюю цепь фиолетовых гор.

Плывет, колыхаясь, оттуда гондола

И тихо рулем рассекает волну,

Ласкает красавицы слух баркаролла…

Вот лестницу рыцарь подвесил к окну.

Он с нею…О, миг вожделенный свиданья!

Уста ее радостно шепчут: «твоя»…

Но призрак исчез. Вновь тоска ожиданья

Язвит ее сердце, как жалом—змея.

 

ХѴIII.

Святые чувства выразив стихами,

Владимир с Ольгой далее идет…

Трещит валежник хрупкий под ногами;

Кругом—темно, чуть виден небосвод.

Между дерев, как полог над постелью,

Белеет пар над влагой котловин;

От прошлогодних листьев веет прелью

И холодком от трепетных осин.

Угрюмый дятел громко стукнул где-то,

Ему ответил где-то крик грачей;

Ужо не видно солнечных лучей,

Хотя еще мелькают блестки света,

Как мириады ярких светляков,

На влажных листьях низких лопухов.

 

XIX.

Таится что-то в сумраке угрюмом;

Шумит листва; недаром этот шум

Народ весной зовет зеленым шумом…

Лес навевает много светлых дум.

Пути-дороги в чудные владеньи

Царя лесного будто-б залегли;

Из-за кустов встают, как привиденья,

Толпою смутной образы вдали.

Волнуя зелень шаловливой лаской,

Порхает ветер; каждый лепесток

Или росой увлаженный цветок

Живет певучей и душистой сказкой,

Покуда все обвеяно теплом

И не уснуло зимним мертвым сном…

 

XX.

Все ясно Ольге: как в простом намеке,

Сказалась правда в нескольких стихах.

Когда от правды люди недалеки,

Они пред ней испытывают страх,

Смущенье, робость, вообще тревогу…

Так, зная влагу—какова она,

Мы пьем лениво, вяло, понемногу.

Иль осушаем свой бокал до дна.

Приятно Ольге или не приятно

Полупризнанье Волгина, о том

Узнать возможно, кажется, с трудом:

Ее молчанье не совсем понятно.

Чтоб объяснить его, Владимир вмиг

Решил пойти бесстрашно на-прямик:

 

XXI.

«Пришла на память мне баллада эта

Недаром, нет… Хоть не романтик я,

Но пишу правду в вымысле поэта.

Чья правда? Смело назовите—чья!

В балладе—жизнь; на чью она похожа?

А рыцарь бедный не знаком-ли вам?

Быть-может, дочь блистательного дожа…

Все это здесь; да, все, что было там!

Напрасно я холодному рассудку

Живое чувство подчинить хотел,

Не заходя за роковой предел,

И обратить полупризнанье в шутку…

Нет, но могу; притворства не терплю,

Скажу вам просто: я… я вас люблю.

 

XXII.

«Знаком два года, вижусь часто с вами;

Мы друг от друга правды не таим.

Есть то, чего не выразить словами…

Вы стали добрым гением моим,

Моей отрадой, жизненной весною,

Любовью первой и мечтой моей…

О, если-б в жизни вы пошли со мною

Одной дорогой! Тернии—на ней;

Не бойтесь их. Мне—тернии, вам—розы…

Что ночи, дни без отдыха и сна?

Я знаю их. Я буду пить до дна

Как нектар счастья, так и горечь прозы.

Я вас люблю, но и себе не враг—

Все обсудил, обдумал смелый шаг.

 

XXIII.

«Боитесь вы? Напрасная тревога,

Я не из слабых… О, доверьтесь мне!

Лежит пред нами славная дорога

Служенья ближним, обществу, стране…

Мы подадим беспомощному руку,

Поднимем падших на пути своем,

Чужое горе и чужую муку

Мы усладим и свет во тьму прольем.

Какая жизнь! Какое наслажденье,

Когда, друг друга пламенно любя,

Мы станем жить не только для себя,

Жить для других, в борьбе за убежденья

Дух закалять, мужаться, чтобы нам

Все подниматься к гордым высотам!

 

XXIV.

«В моей душе—надежда и отвага,

Пусть жить—страдать! Поверьте, жизнь не зло,

А только злом отравленное благо…

Я одинок, теперь мне тяжело…

Я духом близок к смелому герою

Одной поэмы: он идет, идет

Бесстрашно в высь и, кажется порою,

Почти достиг таинственных высот.

Шли вместе с ним недавно и другие.

Где смельчаки? Погибших не найти,

Но возвратить вернувшихся с пути

Еще возможно. Да, не все людские

Сердца своим дыханьем отравил

Холодный мрак бесстрастья и могил!

 

XXV.

«Я верю в жизнь, в людей и правду верю;

Итак… вперед! Преград, поверьте, нет.

Что вам терять? Какую вам потерю

Оплакивать? Пустой, надменный свет,

Где не найдется благородной роли,

Достойной вас, где лицемерье, ложь…

Не бойтесь выйти из отцовской воли,

Вы не дитя, притом-же не похож

Отец на всех… Вам предрассудки света

Не помешают следовать за мной,

Быть верным другом, быть моей женой…

Да или нет? Жду вашего ответа.

Я все сказал и только-б мог сейчас

Вновь повторить: люблю, люблю я вас!»

 

XXVI.

Владимир ждал с тревогой и тоскою,

Он превозмочь волнения не мог;

Вздохнула Ольга, крепко смяв рукою

Еще дышавший свежестью цветок.

Казалось ей, безвестному навстречу

Она пошла неведомым путем,

Томясь вопросом: «что ему отвечу?

Меня он любит, нет сомненья в том»…

Она молчит, бледнея и краснея,

Потупя взор, стыдливый, робкий взор,

Должна, как будто, строгий приговор

Произнести, увидела яснее,

Чем прежде, все, определив свои,

При этом, чувства… если-бы любви!

 

X XXVII.

«Что вам отвечу?» тихо, с нервной дрожью,

Сказала Ольга: «я не оскорблю

Приязни вашей лицемерьем, ложью…

Я как сестра, как брата вас люблю.

Сначала—помню—внешностью своею

Понравились, потом характер, ум

Меня пленили… Право, я робею

И говорю нескладно, на-обум…

Слова признанья, с трепетом сердечным,

Ловила жадно, радовалась я…

Вам прямота, вам искренность моя

Давно известны… Чувством дружбы вечным

Клянусь, достойней вас не нахожу

И на других, как на чужих, гляжу.

 

XXXVIII.

Я с вами как-то спорила недавно,

Неисправима, вы сказать могли-б…

Верней всего: капризна, своенравна,

Аристократка… всем известный тип!

Мы люди разных сфер и воспитаний,

Я не привыкла жить, как вы, трудом.

Вы—враг различий меж сословий, званий,

А я горжусь потомственным гербом,

Но ненавижу ложь и предрассудки;

Мне симпатична только простота,

Лишь—не толпы, противна суета,

Как грубый тон тяжеловатой шутки,

Как светских фатов смех и болтовня…

Ах, все томит, все давит здесь меня!

 

XXIX.

«Толпа гостей… отцово хлебосольство…

К чему все это? Не пойму вполне.

Когда-то вы старались недовольство

Такою жизнью пробудить во мне,

И вот теперь, как пить из полной чаши,

Хочу и жить… В стремлениях моих

Кто виноват? Вы, проповеди ваши,

А также книги. Сетуйте на них!

Пока все смутно, и сама не знаю

Чего ищу, куда, к чему стремлюсь;

Идти за вами рада, но боюсь

И эту робость втайне проклинаю…

Чем отзовусь на смелый ваш призыв?

Порыв тут нужен, пламенный порыв!

 

XXX.

«Я покажусь, пожалуй, вам смешною…

Мне рано замуж и не по летам…

Да, как не странно, вашею женою

Быть не могу… Ах, в жизни, где-то, там,

Таится что-то! Может-быть, с годами…

Нет, нет, молчу… Вы, гордый человек,

Не захотите прежней дружбы с нами…

Ужели мы расстанемся навек?

Вы долго были путеводной, в жизни,

Звездою мне… Без лести говорю…

От всей души за все благодарю!

Там, где приязнь, нет места укоризне,

Что крепко, прочно, не порвется вдруг…

Пора туда. Нас ждут. Пойдем-те, друг!»

 

XXXI.

Владимир, молча, бледный и печальный

Идет, и Ольга кажется ему

Теперь чужой, как сумрак рощи дальней;

Себя-же он ненужным никому

Вообразил… Ни живописность вида,

Ни ближний шум, ничто развлечь его

Не может… Да, как горькая обида,

Ее слова несносны для него…

А солнце гаснет, воздух холодеет,

Допели птицы небесам хвалу;

Сильнее пахнет мурава в долу,

Мрачнее тени; тихий Днепр темнеет,

Темнеют горы и дремучий лес

На полусклоне розовых небес.

 

XXXII.

Дремучий лес скрывается в тумане,

Чтобы проспать до раннего утра…

На оживленной пиршеством поляне

Сверкают искры жаркого костра.

Вокруг него роса на листьях сонных

Горит алмазным, трепетным огнем…

Туда, под шум речей неугомонных,

Вернулся Волгин с Ольгою вдвоем.

Гремит оркестр, пленительный как чары,

Рокочет эхо, как в горах—рожок…

Теснятся гости весело в кружок;

Легко кружась, танцующие пары

Мелькают, словно блестки по листве,

И тени их танцуют на траве.

 

XXXIII.

Промчался вальс таинственным виденьем,

Исчез мгновенно лучезарным сном;

А молодежь, с протяжным, тихих пеньем,

Готовит жжонку в сумраке ночном.

Внимает ей старик с улыбкой ясной,

Забыв невольно про свои лета…

Вот грянул хор: в честь юности прекрасной

Раздался гимн—свободный как мечта…

Пой, веселись! Веселье в жизни—благо.

Свои невзгоды, юность, забывай,

Пой, веселись и песни распевай,

Пока кипит в бокалах этих влага,

Янтарной пеной искрится она!

Пой, веселись! без песен жизнь скучна…

 

XXXIV.

Смолкает хор; стеснились все толпою

Вокруг огня, а Веров, между тем,

Бокал вина подняв над головою,

В волненьи держит речь свою ко всем:

«Да будут наши помыслы высоки!

Друзья! мы здесь ликуем и поем,

Страдают братья наши на Востоке…

Не за победу-ль над врагами пьем?

Скорей туда! Благословив судьбину,

Меч обнажим, ударим на врагов!

Кто со славянства сбросит гнет оков?

Кто возвратит свободу славянину?

Мы, братья, мы!» И слышится в ответ:

«Иди бесстрашно, пролагай нам след!»

 

XXXV.

«Хвала тебе!» приветствуя сердечно,

Как сына, обнял Верова старик:

«Я пью за все, что непреложно, вечно;

Славянство вечным я считать привык

Пока глядят на землю эти своды

Очами всех неисчислимых звезд,

Жив славянин; но тяжелы невзгоды!

Тяжел теперь его страданий крест.

К нему на помощь торопитесь, други!

Решились вы уже на смелый шаг,

А мы? У нас внутри—опасный враг,

Заполонивший мирные лачуги,

И этот враг—невежество, нужда,

Болезни, голод… Мы пойдем туда!»

 

XXXVI.

Окончен пир, и снова за работу,

Усевшись в лодку, принялись гребцы,

Работа им не в тягость, а в охоту,

На взгляд они—такие молодцы!

Раздался всплеск, отпрянул лес тенистый,

На крик «прощай!» ответило «прощай!»

Лесное эхо, и во мгле сребристой

Исчезло все, как в сновиденьи—рай.

Лиловый берег тень свою отбросил

На гладь зеркальных, безмятежных вод,

Красиво лодка движется, плывет,

Алмазы брызжут и летят от вёсел,

Летят они на трепетную грудь

Безмолвной Ольги, чтоб на миг блеснуть.

 

XXXVII.

Она молчит, бледна как изваянье,

Вперяет взор в сияющую даль;

Напрасно Волгин хочет скрыть страданье;

Не весел смех, в чертах лица—печаль…

В чужой среде фальшиво положенье!

Куда попал? Не так-ли вещество,

С другой планеты в вихрь землевращенья

Упав, блестит, хоть сфера не его,

И угасает? Сферою своею

Большого света Волгин никогда

Не признавал; но Ольга… вот беда!

Пигмалион, влюбленный в Галатею,

Страдал-бы меньше. Не пробудишь в ней

Любви к себе любовию своей!

 

XXXVIII.

Вдруг раздается: «Гой ты, Днепр широкий!»

Поют и вторят дружно голоса;

А ночь-то, ночь… Как над рекой глубокой,

О, Боже мой, глубока небеса!

И мнится: реют ангелы святые,

Бросая искры с Божьей высоты;

Не звезды, нет, сверкают золотые,

На синем небе, яркие цветы.

Здесь, на земле, их захватило властно

В плен отраженья зеркало реки:

Они трепещут словно огоньки…

Вдали все так отчетливо и ясно;

Купаясь будто в мягком серебре,

Белеет старый Киев на горе.

 

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

 

I.

Тревожно было лето в половине

Семидесятых, памятных годов

Для всех славян, когда в Герцеговине,

Вдали от наших шумных городов.

В стране печали, гнета и страданья,

Раздался выстрел: это первый был

Призыв к восстанью. Вспыхнуло восстанье

Мгновенно против мусульманских сил…

Шумел народ в пылу святого гнева

Грознее чем девятый бурный вал;

Рыдали жены, матери, стонал

Старик-босняк, герцеговинка-дева

Глядела вдаль, бледнее и дрожа,

Как-бы под острым лезвием ножа.

 

Восставший серб таинственные знаки

Грядущих бедствий находил во всем,

Но в бой рвались отважные юнаки,

Духовной мощи был велик подъем!

Пел Драгишевич, и на песнь поэта:

«В бой, братья, в бой! Нас сам Господь зовет!»

С великим кличем братского привета

Юнаки смело двинулись вперед.

Отвагой славной пламенели взоры,

Все перед ней—ничтожество и прах;

Не умолкало «живио!» в горах…

Клич этот долго повторяли горы,

Враги порой дрожали от него:

Он прерывал их злое торжество.

 

III.

Внушая страх своею дикой силой,

Враги вторгались в бедную страну,

И нарушал повсюду смех постылый,

Их наглый смех святую тишину

Церквей славянских; раздавались стоны,

Плач иереев, уводимых в плен;

Срывали злые нехристи иконы

С иконостаса и церковных стен,

Топтали их кощунственно ногами,

Влекли бессильных, бледных дев и жен

И оскверняли храмы… Поражен,

Обезоружен подлыми врагами

Был славянин. Увидя черный день,

Бежал народ из сел и деревень.

 

Разбой, грабеж, поджоги, истребленье…

Не стало сил бороться со врагом!

Ревел огонь, клубился дым, селенья

Горели в бурном пламени кругом.

Народный вопль не доходил до неба,

Никто приюта, хлеба не имел;

Голодный люд, блуждая, вместо хлеба

Травой питался и цингой болел.

Повсюду мрачно было как в пустыне…

Едва приметив русского вдали,

Страдальцы с плачем, с жалобами шли:

«Крепаемо от гладе, господине!»

Судьба гнала, преследовала их,

Являлась смерть желанною для них.

 

V.

Они родня отважным ратоборцам

За честь славянства с давней старины,

А потому стремились к черногорцам

Из разоренной ворогом страны.

Им представлялся край соседний раем:

Там нет врагов с железом и огнем.

Хотя беда и над соседним краем

Грозой стояла, укрывалась в нем,

И здесь они терпели тот-же голод;

На них одежда так ветха была,

Что наготу скрывать едва могла,

А по ночам их мучил страшный холод;

Они сидели, разводя костры,

Вокруг огней до утренней поры.

 

В немых ущельях Черных Гор туманы,

А на скалах невыносимый зной;

Приюта нет, горят и ноют раны,

Распухли веки, выделяют гной.

Покрыто тело струпьями… Проказа,

Голодный тиф чем дальше, тем грозней;

Витает в душном воздухе зараза,

И гибнут люди… Как бороться с ней?

Усилья слабых тщетны, бесполезны;

Куда бежать, бежать из Черных Гор?

К лихим врагам—на пытку, на позор…

Грядущий день, как близость темной бездны,

Сулит несчастным бедствия вокруг

И повторенье тех-же страшных мук…

 

VII.

Помочь несчастным искренне желая,

Князь черногорский туркам объявил

Войну, и голос князя Николая

В них поднял бодрость упадавших сил.

Обвеял их дух Божьей благодати;

Отвага им присуща искони.

И вот сплотились в боевые рати

Под черногорским знаменем они.

На поле брани их влекла свобода

Иль по свободе вечная тоска;

Когда-ж пришли турецкие войска,

Тесть князя, Петр Вукотич, воевода

На них повел отважных за собой,

Но труден был с врагом неравный бой.

 

VIII.

Мы понимали братскую невзгоду,

Весь ужас рабства, пыток и тюрьмы.

На стон борцов за веру и свободу

Живым участьем отвечали мы.

Мы устремляли к беззащитным взоры,

Внимая стону: «брат, своих спаси!»

Одежду, вещи, денежные сборы

Несли со всех концов родной Руси,

И рассылалось братнее даянье

От «Комитета», «Красного Креста»

В те уголки славянства, в те места,

Где продолжались бедствия, страданья

Гонимых братьев, где уже давно

Грозой несчастья все поражено…

 

IX.

Судьба, судьба! Пред ней, перед судьбою,

Не клонит Русь победной головы,

И загремел призыв священный к бою

По всей Руси от матушки-Москвы

До Черногорья, от степей и моря,

Через Сибирь, вплоть до чужих границ…

Встал богатырь, подъял на плечи горе,

Сверкнул огнем недремлющих зениц;

Встал богатырь… Недаром в Божьих храмах,

На площадях воззвания к нему

Не умолкают. Брату своему

Поможет он сломить врагов упрямых.

Он в бой готов; он обнажает меч,

Чтоб победить иль побежденным лечь.

 

1. X.

С каким усердьем сонмы богомольцев

Спешат к святыне в дальнюю страну,

С такой отвагой рати добровольцев,

Как-бы на пир, стремятся на войну.

Не сокол вольный с братьями своими

Летит за стаей воронов лихих,

Ведет дружины, управляет ими,

Примером добрым ободряет их

Черняев храбрый: а в дали туманной

Ряды врагов, бесчисленных на взгляд,

Сверканьем острых сабель смерть сулят

И-заглушают грохот барабанный

Зловещим ревом, криками: «Алла!»

Чу, грянул выстрел, колыхнулась мгла.

 

XI.

Редеет мгла порохового дыма,

Зашевелились полчища врагов;

Но многолюдье это нелюдимо,

Как тишина пустынных берегов.

Не все-ль одно почувствовали разом?

Не охватил-ли всех невольный страх,

Что смерть глядит на них кровавым глазом,

Глядит с усмешкой злою на устах?

Не всем-ли жизнь мила перед кончиной?

Не все-ль кончины с тайным страхом ждут?

Она страшит не всех-ли, точно суд

Немилосердный? Вот удар единый,

Польется кровь, раздастся тяжкий стон,

Исчезнет все, настанет вечный сон.

 

XII.

Такое чувство только на мгновенье

Охватит в войске всех до одного.

Но жажда жизни вызовет волненье

В сердцах бойцов, и нет-как-нет его.

Жить хочешь ты мучительно и страстно,

Однако жизнь тебе-же нипочем,

Ступить вперед и на вершок опасно,

А ты идешь и свищешь соловьем,

Не зная страха, робости, раздумья,

Идешь и сам не ведаешь куда…

Что все вокруг и кто ты сам тогда?

Не до границ-ли дивного безумья

Доводит смелость? Доблестный герой

Толпе безумцем кажется порой.

 

XIII.

О, если-б все, что смело, благородным

И плодотворным было, а толпа

Руководилась мнением свободным

И не была в пристрастиях слепа!

О, если-б суд людской был непреложным,

Ведь заблуждений не было-б у нас,

Не стали-б звать великое ничтожным,

А героизм безумным, каждый раз,

Когда нужна отвага или смелость!

Мы равнодушны к доблестям чужим,

Не ценим их, в смятении дрожим

Лишь за себя, за собственную целость.

Что не признала пошлость, то, глумясь,

Мы порицаем или топчем в грязь.

 

XIV.

Давая тон общественному мненью,

Так относилась невская печать

К родным борцам, к славянскому движенью.

Но голос правды должен прозвучать…

Да будет он, как благовест, услышан!

Кто плакал, пусть возрадуется тот,

Кто был унижен, будет тот возвышен;

Где кровь лилась, там счастье расцветет…

Шли добровольцы в бой с врагами ярый,

Бесстрашно на смерть каждый воин шел;

Их вел Черняев, Хорватович вел…

Недаром пел Богдан Югович старый,

Являвший в песнях редкий, чудный дар,

Герцеговинский доблестный гусляр:

 

Заслонили солнце черны тучи,

Воет буря да шумят дубравы;

Волны ропщут, подрывают кручи,

Стон стоит на берегах Моравы…

Это солнце—счастье славянина,

Эти тучи—вороги лихие;

Этот стон—славянская кручина…

Что за стон, не слышат лишь глухие!

 

О кручине нашей, люди-братья,

Кости мертвых, горы вам расскажут;

Будут страшны ворогу проклятья,

Реки слез к нему пути укажут.

Не пропали мы и наша слава,

Нас помянут правнуки любовью;

Улыбнется солнышку Морава,

Чья вода теперь смешалась с кровью.

 

 

 

Не погнемся пред врагом как верба,

Что от ветра низко долу гнется…

Братья! кровь герцеговинца, серба,

Босняка, кровь русских также льется.

Русь идет на помощь славянину.

На защиту веры православной;

Нас не выдаст в черную годину

Сильный царь, отец Руси державной.

 

Боже, Боже! молим благодати

Государю и его народу…

Честь-хвала Черняеву! Он рати

Удальцов ведет в бой за свободу.

Честь-хвала героям нашим тоже,

Память жертвам подлого тиранства…

Бой идет. Дай победить нам, Боже,

Злых тиранов, ворогов Славянства!

 

XV.

Поп-воевода, старец вдохновенный,

Богдан Югович доблестен и смел,

В других огонь отваги дерзновенной

Зажечь своими песнями умел.

Он богатырски-мощен и прекрасен,

Высоко держит голову всегда;

Взор у него невозмутимо-ясен,

Бела, как снег, большая борода.

Он великан: в косую сажень плечи,

Грудь обличает сразу силача…

У гусляра и кровь-то горяча.

Хоть стар, но сердце молодо, а речи

Полны сердечной, милой простоты

И величаво-строгой красоты.

 

XVI.

Он день проводит в боевом походе.

Слезает только под-вечер с коня,

Поет своим о братстве и свободе,

А гусли вторят, жалобно стеня.

Из темных нор таинственных ущелий

Куда идут, чтоб скрыться как-нибудь

От злых врагов, как иноки из келий,

Его послушать, на него взглянуть

Спешат, выходят родичи украдкой…

И стар, и млад вздыхает про себя;

Святую правду добрых слов любя,

Ему внимают все с отрадой сладкой.

Он укрепляет слабые сердца

Животворящей верою в Творца.

 

XVII.

Упав без чувств на землю, как тигрица

Мать, с воплем, роет и грызет ее,

Скорбит о сыне мертвом, иль вдовица

Но муже плачет и клянет житье:

Грустит о милом женихе, юнаке,

Тихонько дева и, храня кольцо,—

Подарок друга, думает о браке,

Накрыв руками бледное лицо;

Иль, без отца и матери, на свете

Чужие всем, какие-то слова

Глухим, неясным шепотом одна,

Сквозь слезы, робко произносят дети…

Богдан пред ними; он и здесь, и там

Стоит с рукой, подъятой к небесам.

 

XVIII.

Гремит звучней могучего потока

Речь воеводы, славного попа,

Потрясена, взволнована глубоко

Вокруг него стоящая толпа.

От слов высоких, благодатных, пламень

По всем сердцам внимающих прошел,

И мнится людям: отзовется камень,

У ног лежащий, на его глагол.

Когда-же сядет он на удалого

Коня и в борзом пробуждает прыть,

Все умоляют вещего побыть

Еще хоть час или приехать снова.

Вздыхая, долго родичи во след

Ему глядят, глядят: его уж нет!

 

XIX.

Сквозь дымку слез, увлаживших ресницы

Взор устремляет пред собой Богдан,

Вдали он видит сербские границы…

Скорей туда, пока густой туман

Не пал на землю сизой пеленою,

Меж гор не стали стены грозной тьмы!

Он мчится с думой, как всегда, одною

О милом крае и поет псалмы…

То зашуршат платаны, бук листами,

То покружится ворон над бойцом.

Над одиноким, в поле, мертвецом

С померкшим взором, с бледными устами,

То из травы, близ горного ручья,

Сверкнет стальною чешуей змее.

 

Он мчится, словно в роковую сечу,

Хранит под ним буланый, борзый конь.

Кто вдалеке? Оттуда кто на встречу?

Свой или недруг? Храброго не тронь!

Когда-нибудь герцеговинец робок,

Труслив бывал-ли? Верьте, не бывал.

« Здорово, старче!» Едет с ним бок-о-бок

Красивый всадник, русский генерал.

Его окинув быстро взглядом смелым,

Богдан ответил: «здравствуй, коли свой!»

И прочитал себе привет живой

Он на лице веселом, загорелом.

«Ты, вижу, наш! Мне руку протяни,

На старика с доверием взгляни!

 

XXI.

«Тебя узнал я. Здравствуй, генерале,

Защитник сербов, храбрый, удалой!

Чем за привет тебе воздам? Хоть вмале

Воздам сердечной, братскою хвалой…

Поедем вместе, коли путь-дорогу

Обратно держишь, будет веселей.

Как здесь живешь?» «Спасибо, слава Богу!»

Ответил спутник: «с каждым днем сильней

Растет отвага, держимся мы смело…

Поможет Бог, так устоим в борьбе!»

Богдан сказал: «а я спешил к тебе.

Задумал ты, герой, большое дело,

Твое бесстрашье, мужество любя,

Давно хотел взглянуть я на тебя».

 

XXII.

Богдан умолк. Черняев, улыбаясь,

Глядел в просвет между нависших скал,

С землей лучами грустными прощаясь,

Июньский день бледнел и угасал.

Темневших гор пурпурные вершины

Играли дробным золотом лучей,

Волнистой мглой дымилися долины.

Звенел хрустальной влагою ручей.

Мелькали тени легче привидений,

Оливы, бук, пахучий кипарис

Шептались нежно, змейкою вились

Вьюны по скатам; запахи растений

Мешались, точно в хоре голоса,

А на растеньях искрилась роса.

XXIII.

Грозой войны запуганные птицы

Молчали; пламень зорьки догорел;

Роняли с неба резвые зарницы

Лучи алмазно-изумрудных стрел.

Казалось, кто-то созерцал с любовью

И состраданьем полевой простор,

Омытый, к небу вопиющей, кровью…

Огонь зарниц, то—не его-ли взор?

Казалось, небо самое страдало

Под гнетом страшных и зловещих грез,

Дрожали звезды, точно капли слез,

Земля, как мать безумная, рыдала;

Казалось, ангел, с тёрном на челе,

Шел в багрянице тихо по земле.

 

XXIV.

Где стон стоял от рукопашной схватки,

Летали с визгом ядра и картечь.

Кругом белеют, будто снег, палатки…

Уж там Черняев! Чу, живая речь:

«Здорово, братцы! Лучший из примеров

Отваги русской нынче—ваш пример!

Но что я вижу? Боже! это— Веров…

Он первым шел, как храбрый офицер,

Воспламенял своей отвагой к бою

Порыв святой в товарищах своих

И ранен первый, жертва турок злых!»

Так говорил, поникнув головою,

Над добровольцем генерал-боец,

Над милым сыном любящий отец.

 

XXV.

Военный врач стоит у ног больного,

Карандашом набрасывает он

Рецепт, за словом взвешивая слово,

В соображенья, в думы погружен.

У изголовья, в белое одета,

Как милосердья добрая сестра,

Сидит, грустна, бледней ночного света,

Бедняжка Соня. Здесь она с утра,

Забыла все; теперь самой нет мочи,

Но ведь больной всего дороже ей.

Свою любовь скрывая от людей,

Она молчит иль устремляет очи

С мольбою к небу… Скорбь так велика,

Так беспредельна мрачная тоска!

 

XXVI.

Напрасно ждет с надеждою унылой

Возврата сил в больном и говорит.

Напрасно Соня: «скоро встанешь, милый!»

Ему не легче, тело все горит,

Горит в груди зияющая рана,

Не унимает жара даже лед,

И злая боль с жестокостью тирана

Пощады жертве бедной не дает…

Страшней опасность и ее угрозы,

Мрачней угрюмый, молчаливый врач:

В леченьи ряд прискорбных неудач

Его печалит… Он заметил слезы,

Утешить Соню рад-бы и готов,

Для утешенья не находит слов.

 

XXVII.

В огне, в жару предсмертного недуга

Не узнает Арсений никого;

Он повторяет часто имя друга…

Да, имя Сони свято для него.

Он что-то шепчет или произносит

Всех близких сердцу также имена…

В нем все горит; воды страдалец просит

Не может жажды утолить она,

Хотя он жадно пьет ее из кружки;

А смерть идет, готовит приговор…

Мутится ум; без мысли—тусклый взор;

Лицо бледнее полотна подушки.

Вольной, волнуясь, говорит в бреду:

«Меня зовут. Пустите, я иду!

 

XXXVIII.

«Иду туда… Уныло барабаны

Тревогу бьют. Скорей штыки готовь!

Тела… тела… опять зияют раны…

Лежу в траве; на ней я вижу кровь.

Кто подошел? Друзья мои, вы были

На той горе… Как чудно предо мной

Синела даль! Врагов мы победили;

Какой-то город окружен стеной.

Нет, не стеной, а нашими войсками:

Знамена вьются, музыка гремит;

Горят мечети, дым столбом валит,

Все церкви блещут новыми крестами,

Колокола торжественно гудят;

Они гудят: «воскрес, воскрес Царьград!»

 

XXIX.

«Друзья мои! я полон веры смелой…

Владимир, Соня, поскорей ко мне!

Кто этот витязь? Кто в одежде белой

Сидит на белом, удалом коне? Черняев? нет!

Вот едет по Царьграду… Идут войска; я слышу голоса:

«Привет тебе!» и чувствую отраду;

Мне так легко… Сияют небеса,

Горит Босфор; победно флаги веют;

Я на корабль спешу, спешу, друзья…

Как не спешить? Ждет родина моя

Желанной вести! Но зачем темнеют

И небеса, и волны… о, зачем?»

Чрез миг Арсений холоден и нем.

 

XXX.

Смерть незаметно, тихо угасила

Светильник жизни, и огонь потух;

Но где она таинственная сила,

Что вдруг исчезла? где бесплотный дух

Или душа, покинувшая тело?

Властитель, раб, безумец и мудрец,

Все люди смертны, утверждаем смело,

Боясь сказать, что смерть—всему конец.

Путь жизни пройден, нет уже возврата

И не вернуть нам близких, дорогих.

Но прежде чем оплачем горько их

Или поймем—как тяжела утрата,

В недоуменьи горестном своем

Себе вопросы эти задаем.

 

XXXI.

Врач объявил присутствующим: «умер»,

Махнул рукой и наскоро, при них,

Отметил в книжке, что такой-то нумер

Умершим выбыл из числа больных.

Черняев молвил: «умер, и не стало

Еще героя… Вечная ему

Да будет память!» Соня зарыдала,

Увидев труп, и бросилась к нему,

К устам прильнула—холодны, как руки;

Глаза смежились, а в чертах лица

Таится след мятежного конца,

Борьбы с недугом, след предсмертной муки…

Шатнулась Соня, как мертвец, бледна,

И с криком «умер!» падает она.

 

XXXII.

А ночь идет и звездные светила

Плывут, как будто, в сумраке небес,

И в тишине таинственная сила

Творит незримых множество чудес.

Давно поля глубоким сном объяты,

Чернее угля стены дальних гор;

На бивуаке русские солдаты

Между собой не громкий разговор

Еще ведут… Окончен ужин; корки

На сухари сбирает рядовой…

Запахло дымом, жженою травой,

Пахнуло острым запахом махорки.

Кто чинит обувь, ранец и белье,

Кто саблю точит, чистит штык, ружье.

 

XXXIII.

Кто доедает молча корку хлеба,

Кто набивает трубку табаком,

Кто на траве лежит и смотрит в небо;

Кто громко шутит, кто грустит тайком,

Кто мать, отца, родных, жену, зазнобу,

Вздыхая, вспомнил, кто—своих друзей,

Кто, кончив бой, к войне питает злобу,

Кто добродушно позабыл о ней…

Вокруг костра, горящего в овраге,

Лежат стрелки; играет огонек

На их оружьи. Получив паек

Или горелки осушив по фляге,

Развеселились хоть на миг они

И славят в песнях боевые дни.

 

 

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

 

I.

Теряли силы вольные дружины

И шла война к печальному концу.

В родимый край с полуродной чужбины

Прах мужа Соня увезла к отцу

И неутешной матери героя,

Который, страстно родину любя,

За много дней до рокового боя,

Сам завещал там схоронить себя.

Большое горе над семьей несчастной

Вдруг разразилось. Трудно передать,—

Как убивалась, как страдала мать,

Как, провожая в землю труп безгласный,

Рыдала Соня. Месяца чрез два

Ушла из мира в монастырь вдова.

 

II.

Тогда подругу Ольга не пускала:

«О, Боже мой! Возможно-ль, в цвете лет,

Оставить мир? Ведь ты жила так мало,

Но уходи! Прекрасен Божий свет.

В монастыре однообразны, скучны

Дни и недели, месяцы, года…

Живи у нас. Мы будем неразлучны.

Не уходи, не уходи туда!»

На грудь ее поникнув головою,

Подруга ей, увы, в последний раз,

В слезах сказала: «видно, пробил час

Моей разлуки, милая, с тобою.

Итак, оставшись навсегда вдовой,

Хочу теперь обет исполнить свой.

 

III.

«Лишилась я того, кого любила,

Жизнь для меня—чужой, докучный пир.

Мне монастырь иль темная могила;

Для тесной кельи покидаю мир.

Прощай, мой друг! Я святостью обета

Должна нарушить дружеский союз,

Но знай: вдали от суетного света,

Там, как сестра, я за тебя молюсь!»

Они расстались. Горе, треволненья

Забыты Соней. Богу одному

Она подвластна, верная тому,

Чей дух вознесся в горния селенья,

Кто под плитою, между старых плит,

Под сенью лип, сном непробудным спит.

 

Остановясь, перед его могилой

Иль вспомнив имя честное его,

Потомок скажет: «был он крупной силой,

Пусть пал в бою, погибших торжество

В святой дали грядущего таится…

Живи в веках, погибший рано, брат!

Где ты погиб, свобода возродится.

О ней колосья на полях шумят,

О ней поют доднесь в Герцеговине

Юнаки, девы, жены, старики,

И вдоль Моравы, им родной реки,

Поет о ней гульливый ветер ныне,

А над тобой, как солнышко взойдет,

Весной о ней малиновка поет».

 

V.

Да, все—в грядущем. Веровых заслуга

Когда-нибудь оценится у нас.

Найдут они в певце далеком друга,—

Он сложит песню иль правдивый сказ.

Дойдет преданье славное до слуха

Потомков поздних, громко будет им

Вещать о них, неугашавших духа…

Умершим—память, честь-хвала—живым!

Еще остались Веровы, есть, живы

И никогда бесследно не умрут,

На русской почве продолжают труд,

Осуществляя светлые порывы.

Пусть вера их наивна, но сильна;

Заря Славянства им вдали видна…

 

Белел восток, светился полосою

Над краем тихой, сумрачной земли;

Поля немые искрились росою,

Дымясь, туманы змеями ползли

По горным высям, по глухим долинам

И вдоль реки, мерцавшей сквозь тростник.

В горах мешался с клекотом орлиным

Какой-то странный, непонятный крик.

Борьба двух сил, которую природа,

Как безобразье, красотой своей

Всегда скрывает, начиналась в ней…

Уж гасли звезды: будто с небосвода

Срывали их, как с дерева плоды;

Чуть брезжит свет предутренней звезды.

 

VII.

Восток алел, весь розами покрытый,

И разрасталась ширь земли кругом…

Один из русских в поле, под ракитой,

Лежал, опасно раненный врагом.

Был дикий мох подушкой изголовью,

Постелью жесткой—грубый слой земли.

Две раны, черной запекаясь кровью,

Плечо и руку нестерпимо жгли.

Усилья мысли никакой опоры

Не находили в памяти себе,

Бесплодны были в роковой борьбе

С кошмаром темным, и блуждали взоры

По небесам, далеким небесам:

Увы, отрады не было и там!

 

VIII.

Восток, пылал, и первый луч денницы

Играл на высях отдаленных гор.

Встречая солнце, щебетали птицы

И оживляли полевой простор.

Не сизый голубь робко поднимался,

На землю падал, бился на земле,

От страшной боли раненный метался,

Стонал и бредил, и в кровавой мгле

Пред ним стоял озлобленный, суровый

Знакомый турок с бритой головой:

Он дико вскрикнул, саблею кривой

Взмахнул, сразить противника готовый,

То был как мышь, то с гору вырастал

И хохотал, безумно хохотал.

 

IX.

Восток погас. Являлось солнце в блеске,

Поля горели золотом парчи;

Мелькали тени, словно арабески,

На влажных листьях искрились лучи…

Утихла боль, вернулось вдруг сознанье,

Несчастный понял, знал уже—где он,

Хотел забыться, но воспоминанье

Им овладело, отгоняло сон.

В былое словно распахнулись двери,

А в сердце рана будто вскрылась вновь…

Все то же горе, та же все любовь,

Незаменимость дорогой потери.

Любовь сменила, наконец, вражда…

Ах, Волгин был таким-же, как всегда!

 

X.

Закон судьбы! Река стремится к устью.

А жизнь идет к известному концу,

И на нее опять с великой грустью

Глядит Владимир. Эта грусть глупцу

Или младенцу только не понятна…

Нашел ли то, что он давно искал?

Мечты о счастьи гибнут безвозвратно,

Недостижим заветный идеал,

Стремленья тщетны. Жизнь, ему казалось,

Как степь зимой, бесцветна и пуста.

Загадка жизни в сущности проста,

Но все-ж пока ничем не разрешалась,

И под влияньем безотрадных дум

Владимир был печален и угрюм.

 

XI.

Живому слову кто живое дело

Не предпочтет в стремленьях дальше фраз?

Мы, без сомненья, действовали-б смело,

Когда-б ничто не связывало нас.

Узка арена начинаний робких,

Недолговечен пламень робких душ.

Цветут-ли розы на болотах тонких?

От вербы ждать возможно-ль сладких груш?

Какая рознь! Какая одичалость!

Есть общество, общественности нет;

На всем—печальный, сумеречный свет,

Кругом—забитость, трусость, лень, отсталость,

Попытки лбом пробить куда-то брешь…

Дельцы, дельцы, но деятели где-ж?

 

XII.

Мишурный блеск да мертвая парадность,

Биенье вялых, дрябленьких сердец,

Спокон веков бессмысленная стадность,

Один для всех шаблонный образец.

Нет новых слов, есть старые словечки;

Своебразность русская давно

У нас зовется «танцами от печки»,

И это больше грустно, чем смешно;

А корень зла, хоть сок его и горек,

Всегда один: гражданский гнев смирив

Сдаем отрепья честности в архив…

Пусть в изумленьи будущий историк

На чем угодно остановит взор,

Нас выставляет после на позор.

 

ХIII.

Ах! это все для Волгина не ново,

Осмеяно им беспощадно, зло;

Теперь-же тенью мрачного былого

Все это тяжко на душу легло,

Соединялось вдруг с воспоминаньем

О том, как сердца молодого пыл

Жизнь охладила ледяным дыханьем,

О том, как Ольгой он отвергнут был.

Стыдясь ее вообразить своею,

Он видел в ней лишь мелочность одну,

А потому решился на войну

Поехать с другом, не простившись с нею.

Что-ж? Двум смертям, конечно, не бывать,

Одной-же смерти нам не миновать.

 

XIV.

В одном и том-же боевом отряде.

Он с другом шел передовым бойцом

И лез в огонь, самозабвенья ради,

С веселым взором, с радостным лицом.

Он привыкал невольно к положенью

Бойца в великой и святой борьбе;

Частица массы, по ее влеченью,

Он поступал наперекор себе.

Как соль в воде, так исчезает личность

В кругу волшебном личностей других:

Твоя душа слилась с душою их,

Ты признаешь стремлений их логичность.

Здесь что твое, духовно все—мое…

Предстала смерть, мы делим и ее.

 

XV.

Владимир думал о вчерашнем бое,

Казалось: это было так давно.

Над ним сияет небо голубое,

Так безучастно, холодно оно

К его судьбе. Таинственное что-то

Его загадкой странною томит,

Но рвется мысль на волю из-под гнета

Немого страха. Вечность, как зенит

Стремлений всех,—единый, неизбежный

Конец всего, живущего всего,

Еще понятней стала для него…

Пред ней смирился дух его мятежный;

Во что-то мысль вникала, не спеша,

И что-то в небе чаяла душа.

 

XVI.

Был жаркий день, мучительный как тайна.

Близ мертвых тел, гниющих тел, нашли

Солдаты наши Волгина случайно

И в лазарет ближайший отнесли.

Здесь, без надежды выздороветь скоро

И без желанья дольше жить, страдать,

Он ждал конца; потом из разговора

Ему пришлось о Верове узнать.

Он часто грезил: вот пред ним шатнулась

Дверь в лазарет; при свете ночника,

Арсений входит. Вот его рука

Руки больного ласково коснулась,

И шепчет друг в полночной тишине:

«Я отслужил, служи родной стране!»

 

XVII.

Год пролежал Владимир в лазарете

И находился в Сербии, пока

Не знал—что делать. Многое на свете

Являлось новым. Русские войска,

С самим Царем, Дунай перешагнули,

Перебрались чрез пропасти Балкан.

Взрывались бомбы и свистели пули,

Бой грохотал, ревел, как ураган.

Земля дрожала: словно были зыбки

Ее устои—оттого, что шел

Народ, смирявший дикий произвол

Тиранов злых. Он переходом Шипки

И взятьем Плевны удивил весь мир,

Но вот в конце его кровавый пир.

 

XVIII.

Святая Русь была победам рада,—

Гром ярых битв, стихая, замирал;

Стояли мы под стенами Царьграда,

К которым славный Белый Генерал

Приблизил нас. Пред нами растворялись

Врата твердыни; вновь-бы русский щит

Их осенил, но мы… мы побоялись

Пойти в Царьград, когда английский жид,

Потом стяжавший лордство, Дизраэли,

В обманах видя силу и оплот,

К Босфору двинул альбионский флот,

Чтобы, узнав об этом, оробели

Пред хитроумным слабые умы,

И от Царьграда отступили мы.

 

XIX.

Пришли на Русь нерадостные вести

Из-за Балкан: хоть кончилась война,

Но дипломаты рыцарями чести

Не оказались; в этом их вина…

Черно—на деле, на словах—все бело,

Однако-ж, русский человек смышлен…

Тогда за правду, сказанную смело,

Был из Москвы Аксаков удален.

Страдали мы. Вышучивал ехидно Россию

Бисмарк, а двуликий трус

Австриец, молча, улыбался в ус,

Лукавством взяв—что предано постыдно.

В итоге нашем видя круглый нуль,

Над нами злобно хохотал Джон-Буль.

 

Князь Николай, увидев невозможность

Борьбы с сильнейшим и приняв от нас

Благой совет с девизом—»осторожность»,

Герцеговинцам объявил приказ:

Чтоб чрез Вилеч шли в Требинье юнаки:

Против австрийцев, будто, их ведут…

Колеблясь, веют в воздухе баряки,

За ними бодро воины идут.

Они не знают тайного обмана,

Беды не чуют и спешат вперед…

Порой не так-ли караван идет

На грозный смерч, когда среди тумана

Крутится тот, незримый для него,

Когда вдали не видно ничего?

 

XXI.

С тревожной думой о безвестной доле

Герцеговины, их родной земли,

Под Требинье, на Горицкое поле

Они, в составе боевом, пришли,

И что-же видят? Выстроясь извивом,

В горах войска австрийские стоят,

С гор угрожают батареи взрывом,

А с Требинья грозит им пушек ряд.

Когда их встретил, свитой окруженный,

Здесь Йованович, старый генерал,

К герцеговинцам изумленным стал

Вукотич бледный, грустный и смущенный,

Глядя в пространство, сидя на коне,

Так речь держать, при мертвой тишине:

 

XXII.

«Юнаки-братья! вы святой отчизны,

Герцеговины верные сыны!

Вы храбро бились, чужды укоризны,

Но не для вечных битв вы рождены.

Наш добрый князь, друг мира и покоя,

И венский цесарь, князя верный друг,

Вас просят сдаться Австрии без боя,

Чтобы войти в гостеприимный круг

Ее владений. Будьте равнодушны

К былому. Братья, нечего тужить!

Под властью мудрой будете вы жить.

Я знаю, вы разумны и послушны…

Доверьте всё начальникам своим

И острогуши передайте им!»

 

XXIII.

Не темный лес от бури колыхнулся,

Не грозный пламень разлился рекой,

В сердцах юнаков честный гнев проснулся,

И был велик, был страшен гнев такой.

«Как! нас вели в засаду? Здесь измены

Или обмана злое торжество!

Пусть нами правит не властитель Вены,

А русский царь… Вот мы хотим кого!»

Кругом—тревога, ропот и смятенье…

И приказал Вукотич одному

Из командиров, чтобы тот ему

Сам показал пример повиновенья,

Отдав оружье, водворил тем мир,

Но воеводе молвил командир:

 

XXIV.

«Отдать оружье войско но посмеет,

Оно при нем, коли не отнял враг…

При нем оно, покуда тихо веет,

Среди него, над ним, алай-баряк.

Есть вечный Бог, есть правы суд народа…

Нельзя отдать—должны его беречь!»

Нахмурив брови, прервал воевода

От сердца смело сказанную речь,

Ничем не выдал думы сокровенной,

Хотя-бы взглядом, словом лишь одним,

И знаменосца позвал. Вот пред ним

Стоит старик суровый и почтенный.

Он, на приказ алай-баряк отдать,

Сказал ему: «беда идет, как тать…

 

XXV.

«Беда идет, а где тебя застигнет—

Не знаешь сам. Она пришла теперь,

Но ведай то, что падшего воздвигнет

Господь всесильный… Верь и смело верь!

Я видел дуб, грозою пораженный:

В него вонзилась молнии стрела…

Шумя листвой, стоял он, непреклонный,

Доколь гроза над лесом не прошла.

Бери пример, а я алай-баряка

Отдать не вправе даже и тебе.

С ним подлежит бесстрашно пасть в борьбе…

Ведь знамя есть своё у австрияка!

Отдать врагу? Так не бывало встарь!

Его вручил мне светлый господарь…

 

XXVI.

«Вручил, когда сыны Герцеговины

И черногорцы, братья искони,

На Черном-Куку храбрые дружины

Соединили. В бой рвались они.

Сам господарь, алай-баряк вручая,

Мне завещал: «юначе, береги

Святое знамя доблестного края,

Чтоб надругаться не могли враги!

Носи его заветное, святое,

И пусть в груди отвагой дух горит,

Пока не пал, покуда не убит

И постоять ты можешь за родное,

Как сын достойный постоит за мать…

Нет, не могу алай-баряк отдать!

 

XXVII.

«Всегда я с ним на-страже, наготове,

Шепчу слова спасительных молитв.

Вокруг него немало было крови,

Немало жертв на поле грозных битв.

Иной погиб давно в бою упорном,

Другой в плену злых извергов-зверей,

И с той поры… о, сколько ходит в черном,

Поникших долу, сирых матерей!

Отдать его? Пускай в груди от муки

На части сердце разорвется… Как,

Скажите мне, отдам алай-баряк

В чужие, эти вражеские руки?

Или затем живу на свете я,

Чтоб кости мертвых — прокляли меня?»

 

XXVIII.

Услышав это, каждый содрогнулся,

Но воевода требовал опять Алай-баряк.

Старик вдруг пошатнулся,

Сраженный горем, он не мог стоять.

Его держали под-руки. С тоскою

Он посмотрел на грустные войска,

Закрыл глаза дрожащею рукою

И зарыдал. Такая-же тоска

Объяла сразу всех в одно мгновенье,

Всем нестерпимо было тяжело,

И все молчали: будто-бы нашло,

По волшебству, на них оцепененье…

Хотел Вукотич взять алай-баряк,

Ему ответил знаменосец так:

 

XXIX.

«Да будет воля высшая, Господня,

Да будет правый над неправым суд!

Но если точно у меня сегодня

Алай-баряк властители берут,

И пред лицом собратьев, долей равных,

Пусть видит небо и народ честной—

Вручу его здесь одному из главных

Имущих власть в моей стране родной,

Дабы никто, никто сей день ужасный

Из милых братьев-родичей потом

Не помянул с презреньем и стыдом…

Сопротивляться, вижу—труд напрасный!

Вот брат княжой…

Тебе, Петрович, сам,

Как своему, алай-баряк отдам!»

 

XXX.

Народ молчал. У всех перед глазами

Заколыхалось это знамя. Вот

Его Петрович, оросив слезами,

У знаменосца, наконец, берёт.

Казалось, тьма зловеще-роковая

Волною грозной двинулась к нему…

Священный стяг австрийцам отдавая,

Он содрогнулся, и народ ему

Ответил стоном… Скорбь, тоска-кручина

Росла сильней. На стон ответил крик,

Протяжный, дикий: в этот страшный миг

О первый камень изломал Гузина

Свое оружье, и пример его

Увлек собою всех до одного.

 

XXXI.

Сливался гул проклятий с треском, звоном

В какой-то вопль злорадства над врагом;

Но Йованович добродушным тоном

Заговорил, и стихло все кругом.

«Идите с Богом! Пусть вас не тревожит

Ничто. Дома на прежних же местах

Наш цесарь вам построить вновь поможет,

Чтоб мирно жили вы в своих домах.

Дадут и зерен разных для посева,

Земля есть в поле, есть домашний скот.

Да, все, что нужно, без больших хлопот,

Вы там найдете… Недовольства, гнева,

Надеюсь я, не ведать больше вам…

Идите-ж с Богом по своим местам!»

 

XXXII.

Герцеговинцы выслушали это,

Погоревали о судьбе своей

И разошлись, послушавшись совета—

Покорных воле цесаря—властей.

Не видя пользы в бесконечном споре

Иль жалких просьбах о своих правах,

Они смирились. Затихает море

Так, после бури, в темных берегах!..

У всех была одна и та же дума:

Оружье взято, отнято, страна

Во власть австрийцам подлым отдана…

Да! опаленный молнией, угрюмо

Глядит орел на царственный полот

Других, а сам… крылом по шевельнет.

 

XXXIII.

Владимир был на малом расстояньи

Ото всего, что мог, не видя, знать,

И это все прошло в его сознаньи,

Все заставляло мучиться, страдать.

С неотразимой силой убежденья

Он воскрешал пророческую быль:

Пред ним вставало страшное виденье,

Какое видел Иезикииль;

Но кости братьев, павших за свободу,

Он облекал, для новой жизни, в плоть

Богатырей, которых побороть

Никто не сможет. Пережив невзгоду,

Владимир верил в то, что даже сам

Мечтами только объяснил-бы нам.

 

XXXIV.

Быть-может, эта страстность и горячность

Лишь проявленье воли молодой,

Смерть победившей; но ясна прозрачность,

Когда очищен воздух весь грозой,

И сквозь него так ярко, лучезарно

Сияет солнце, свет его могуч,—

За что ему все в мире благодарно,

Пока нет ночи и свинцовых туч.

Быть-может, после светлое померкнет,

Холодный ум найдет в нем лишь обман

Иль оптимизма розовый туман,

На высоте стоящее низвергнет

И непреложность осмеет, как ложь,

Миг просветленья, все-таки, хорош.

 

XXXV.

В Славянстве Веров признавал Мессию,

С которым вместе Правда в мир придет…

Чем встретим? Волгин поспешил в Россию

Для новых дел, стремлений и работ.

Как-бы условно, с жизнью примиренный,

Порвавший с прежним тягостную связь,

Он вдаль глядел, свободою плененный,

Своей победой над собой гордясь.

Он до сих пор страной обетованной

Воображал Швейцарию, туда

Хотел уйти для тайного труда

Мятежных сил, для битвы неустанной,

Но бесполезной—с чем? не назовем…

Остался он в отечестве своем.

 

 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

 

I.

На славном волжском берегу нагорном

Стоит один уездный городок;

В глухой борьбе с прогрессом благотворным

Он долго-долго процветать не мог.

Ему подобных городов есть много,

Не назовем, чтоб не дразнить гусей;

Но вот прошла железная дорога,

Преобразился живо город сей.

Глазам не веришь: просто, чудодейство!

На всем—печать разумной новизны:

За город бойни перенесены,

Зато острог все подле казначейства

И в казначействе прежний казначей…

Он не крадет ни денег, ни свечей.

 

II.

От просвещенья даже освещенье

Но отстает, и мирных граждан лбы

Давно забыли сладость ощущенья

Ночных тычков, ударов о столбы,

Углы домов, калитки и заборы;

О мостовые нынче пешеход

Ног не ломает, ни единой своры

Лихих собак и ночью не найдет.

В грязи не тонут лошади да свинки,

Не видно пьяных в ней полуживых;

Теперь булыжник адских мостовых

Нещадно рвет калоши и ботинки,

А потому—известно, чья вина!—

Здесь высока и обуви цена…

 

III.

Открыты лишних три-четыре школы,

Быть-может, меньше… как-бы не солгать!

В любой из них учителя глаголы

Теперь умеют, кажется, спрягать.

Что отжило, то- потонуло в Лете,

Нашло в пучинах вечности приют…

Кит Китыч жив, но и Брускова дети

Учиться в школы разные идут,

Немного знают даже по-французски,

Хотя «купец» все пишут через ять,

Однако-ж, любят знаньем щеголять…

Пока у них воззренья, взгляды узки;

Но воли детям не дают отцы:

Избаловаться могут молодцы!

 

Торговый мир… Все заняты делами,

В тончайших плутнях изощряют ум,

Копейку вяжут десятью узлами,

Чтобы о ней не знал ни сват, ни кум.

В другой среде и люди развитее,

Зато не просты, очень любят лоск.

По образцу столичному затеи;

Причем они податливы, как воск,

Для рабской моды или подражанья,

Двух слов не могут попросту сказать,

Хотят все шик да барство показать,

Все ум да вкус, плоды образованья,

Чему по долгу мы воздали-б честь,

Жаль, средь плодов незрелых много есть.

 

V.

Чиновный люд весь с головы до пяток

Таков как всюду, дышит и живет

Единой службой и не прочь от взяток,—

Играя в карты ночи напролет…

Все шито-крыто; втихомолку козни

Творят друг другу люди как везде,

Семейный дух не исключает розни,

А рознь—влеченья, склонности к вражде.

Правдивый, смелый, чуждый предрассудков,

Ты здесь приязни, дружбы не найдешь,

Увидишь подлость, лицемерье, ложь…

Здесь полнотою не сердец—желудков

Живут в довольстве люди искони,

Живут—плодятся, множатся они.

 

Живи, как все, покоя не нарушить

Тебе ничем; по-своему живи,—

Тебя одними сплетнями задушат,

И ты бежишь от злобы иль любви,

От милых дам, ласкательных и нежных,

От их ревнивых, бешеных мужей,

От старых дев, повсюду неизбежных,

От хитрецов, завистников, ханжей,

От самодуров, пошляков завзятых;

Бежишь от них ты, словно от чумы…

Не то-ли видим постоянно мы

В столице шумной и в ее палатах?

Ах! там, где люди, вечно страсти там.

Есть даже то, что свойственно скотам.

 

VII.

Жизнь захолустья, как больная греза,

Томит людей; но огласятся вдруг

Трущобы первым свистом паровоза,—

На миг один всё оживет вокруг…

Боятся здесь, сильнее чем отравы,

Всего, что веет с царственных высот

Бессмертной мысли, обновляет нравы,

Что к свету, к знанью и добру ведет.

Жизнь захолустья—прозябанье в спячке..

Страшись ее, такой-же впереди,

Будь человеком, спящих всех буди,

Себялюбивым не давай потачки;

С их простотою лживой не мирись

И с грозной тьмой невежества борись!

 

VII.

Чему-то нас, бывало, ни учили,

Когда мы, гордость, соль своей земли,

Еще ничем родной не насолили,

Ей обещая светлое вдали!

Чего-то нам тогда ни предвещали,

Каких великих гениев в себе

Или титанов мы ни воплощали,

Крича о страшной, мировой борьбе!

Мы не погибли, целы, невредимы,

Но чужды славы наши имена.

У нас, как совесть, логика одна,

Почти у всех понятья растяжимы,

Гнев заменила подленькая месть…

Нет гражданина, обыватель есть!

 

IX.

Наш современник, впрочем, так беспечен,

Что для себя в том не найдет обид,

И городок, который мной отмечен,

Его, пожалуй, чем-нибудь прельстит.

Здесь каждый год солдатские казармы

Обращены зимой в дворянский клуб…

Шум, толкотня: как будто на базар мы

Попали с вами, словно муха в суп.

Искать другого незачем сравненья…

Вы умилитесь, осмотрев буфет:

Каких тут вин, каких закусок нет!

Здесь, перейдя границы опьяненья,

Друг другу водку на голову льют,

Корреспондентов самодуры бьют.

 

1. X.

Честь и хвала уездной Мельпомене!

Кого в восторг не приведет игра

Любителей на дивной клубной сцене?

Таланты их давно признать пора,

Хотя трагизм—не в диком завываньи,

Не в сокрушеньи стульев и столов,

Хотя комизм—не в шутовском кривляньи

Но для похвал мы не находим слов…

Недаром сильно хлопают в ладоши,

Артистов громкой похвалой даря,

Из городской управы писаря,

Или бросает с шапкою калоши

К ногам артистки, оглушая вас

Ужасным ревом, молодой саврас.

 

XI.

Был в этот милый городок судьбою

Закинут Волгин в цвете лет и сил…

Что он встречал, что видел пред собою

Невыносимо-глупым находил.

Здесь на него смотрели с подозреньем,

Как на грозящий взрывом динамит.

Кто и откуда? С тайным порученьем

Не ревизор-ли в городе сидит?

Не притворился-ль смирным злой писака?

И опротивел всем газетный лист!

Быть-может, это—вредный нигилист,

Не признающий ни семьи, ни брака?

Вопрос последний мучил матерей

И незамужних зрелых дочерей.

 

XII.

Узнав об атом, Волгин рассмеялся…

Ни злых, ни добрых, никаких глупцов

Он почему-то больше не боялся

И видел в них чиновников, дельцов,

Людей известных званий, положений,

Как прежде, был в своих сужденьях смел

Живя на счет ничтожных сбережений,

Для всех чужой, поддержки по имел,

Но приобрел знакомства три-четыре,

Давал уроки. После, через год,

Он поступил случайно на завод

Асфальтовый и здесь, в рабочем мире,

Где жизнь—бурлящий кипятком котел,

Живое дело, кажется, нашел.

 

XIII.

Каков хозяин этого завода?

Сейчас узнаем. Нужен человек

Ему такой, который хоть полгода

Провел-бы с ним, не обратившись в бег,

Работать мог-бы день без перерыва,

Ночь напролет и устали не знать,

Следить за всем старательно, ревниво…

Иметь такого, просто—благодать!

Покуда немец Волгиным доволен,

Зовет его помощником своим,

Но заменил-бы, кажется, другим…

Дела идут, ничем не обездолен,

Но ослабляет иногда приязнь

Какой-то страх, какая-то боязнь.

 

XIV.

Заметил он, что Волгин был рабочим

Вопросом занят больше, чем судьбой

Его завода, думал, между прочим,

О том—как быть с заводской голытьбой.

Считал ее скотом безгласным, вьючным

Жестокий немец сравнивал с волом,

Чья сила может поле сделать тучным,

Вниманье-ж к ней звал величайшим злом,

Бранил Лаврова, Ланге и Лассаля,

Хоть никого из них он не читал,

Готов был Карла Маркса «Капитал»

Сжечь на костре и, демократов жаля

Остротой пошлой желчных их врагов,

Чтил философских идолов, богов.

 

XV.

На этой почве с немцем разговора

Владимир вовсе не хотел вести:

Он выдать мог себя во время спора

И тем легко врага приобрести.

У немца взгляды, у него—другие…

Мечтатель верит в славный век, когда

Осуществятся помыслы благие

Людей науки, честного труда.

Он, как Лео в шпильгагенском романе,

Кипел избытком гордых юных сил,

Живую душу в мирный труд вносил

Работник скромный… Таковы славяне

Или, верней, мы—русские, а все-ж

Обломов наш—не выдумка, не ложь.

 

XVI.

Но часто мы ленивы по-неволе,

Когда исхода силам нашим нет,

И—с равнодушьем к незавидной доле—

Влачим бесцельно бремя скучных лет.

Лень, это—плод бездействия такого;

Сумеем все, как пыль, с себя стряхнуть,

Будь лишь простор для дела дорогого,

Лишь по душе живое дело будь.

Исчезла лень—и нет мертвящей скуки,

Опять в нас дух неугомонный жив.

Мы воскресаем, смело приложив

Сейчас-же к делу опытные руки

И, создавая подвиг из труда,

Способны сдвинуть гору мы тогда.

 

XVII.

Так и Владимир без живого дела

Скучал, хандрил да пребывал в плену

Российской лени и не знал предела

Тоски гнетущей; будто-бы одну

Он видел только мерзость запустенья

Вокруг себя и только мрак вдали…

Он рад был смерти, он искал забвенья,

А годы быстро, незаметно шли.

На темном фоне прошлого так мало

Осталось лиц, для сердца дорогих…

Не позабыт лишь Веров, а других

Зачем и помнить? Ольга занимала

Такое-ж место в памяти его,

Как в оскверненном храме божество.

 

XVIII.

Давно развенчан им-же недостойный

Его кумир, давно повергнут в прах;

Все-ж на него с душою беспокойной

Глядит он сам, испытывая страх

Или боязнь, что бог из праха встанет

Опять в величьи божеском своем,

Неотразимый, в сердце вдруг заглянет

И воскресит потухший пламень в нем…

Нет, нет, зачем? Страдания, как цепи,

Незримым гнетом душу пригнетут,

Свободной мысли крылья оборвут,

Держа ее в плену любви, как в склепе…

Он упованья осмеял свои,

Не верил женской ветреной любви.

 

XIX.

Он заменил, забыв о счастьи личном,

Любовью к ближним прежнюю любовь,

Довольный в жизни будничным, обычным,

Довольный тем, что не волнует кровь

И не мешает мысли возноситься

К вершинам знанья, чувству к высоте

Великодушья, где одно таится

Блаженство счастья, где лишь в простоте

Есть красота духовная, такая,

Перед которой красота земли—

Позолоченный солнцем червь в пыли…

Владимир, в жизнь мучительно вникая,

То рад был смерти, то, во-имя дел

Полезных, славных, страстно жить хотел.

 

Трудна борьба с течением противным, боролся

Волгин мужественно с ним,

Казался немцу странным и наивным,

Был непонятен и неизъясним…

Он празднословье сильно ненавидел,

Великий смысл общественной борьбы

С царящим злом лишь в просвещеньи видел…

Да, где оно, там люди—не рабы!

Воображал порой такие школы,

Каких еще не видано нигде,

Интеллигента русского в труде

Для меньшей братьи; всех людей, как пчелы

Живущих мирно, счастливо, без бед,

Воображал, что трутней больше нет.

 

XXI.

Владимир был вынослив по природе,

При том-же сил в работе не жалел,

Часов семнадцать в сутки на заводе

Он пребывал, имея много дел.

На берегу реки—завод огромный…

Немолчный грохот или стон машин,

Врываясь в двери галереи темной,

Ревет, как буря меж густых вершин

Дубов столетних… Печи, словно жерла;

В них груды ярких, тлеющих углей…

Вдоль коридора—длинный ряд огней;

Здесь душно, пыльно, сдавливает горло,

Глаза туманит, и спешите вы

Отсюда вон с круженьем головы.

 

XXII.

Ужель тут Волгин? В грубой серой блузе

И сапогах высоких… это—он!

Пыль на лице, на кожаном картузе,

На всем, и весь запачкан, запылен.

Пыль от песку—под именем гудрона,

Который сыплют в темные котлы,

Чтобы расплавить чуть не для миллиона

Плит из его сгустившейся смолы.

Вокруг завода, под навесом, плиты

Лежат рядами, и—большой запас!

Из них сегодня половину в-раз

Возьмут, а завтра и другие сбыты ..

Хозяин рад: ведь каждый день завод

Ему немало прибыли дает.

 

XXIII.

Смышленый немец, скоро обрусевший

Решился дело с ничего начать

И, в фатерланде гроша не имевший,

В России стал доходы получать.

Но говорят теперь про Карла Штубе:

«Er ist sehr damm!» Нет, умным признают;

Одни ему льстят постоянно в клубе,

Другие стул охотно подают.

Известно им, что Карл Адамыч—сила:

Теперь в кармане у него не шиш,—

Тысченок сто, и сам-то, поглядишь,

Мужчина видный! Старость посребрила

Его власы, фортуна-ж золотит,

Недаром он и моложав на вид.

 

XXIV.

Одет со вкусом, важен и приличен,

Бывает Штубе в избранных домах;

Он положеньем от других отличен,

Желанный гость на разных вечерах…

Вдовец, и вот мамаши немцу прочат

Созревших дочек; пусть жених похож

На обезьяну, пусть над ним хохочат

Тайком невесты; маменькам— хорош,

Хорош—отцам: находят в нем приманку…

Нелепым слухам верят простаки,—

Пустили сплетню злые языки:

«Имеет немец немку-содержанку»…

Владимир тоже ошельмован тут;

Глупцы чего-чего не наплетут!

 

XXV.

Конечно, Штубе отвечал лишь смехом

На эти сплетни. Он в неделю раз

Являлся в клуб и там с большим успехом

Свои дела обделывал подчас.

С глупцом глупец, но—опытом богатый—

Он превращал и умного в глупца…

То—либерал, то—ретроград завзятый,

То—волком волк, то—слабая овца,

Исподтишка, чем не берут нахалы,

Он брал свое, честь и почет стяжал,

Для шика в зале, на столе, держал

Всегда газеты, книги и журналы;

Сам ненавидел гласность и печать,

Спокойно «Zeitung» только мог читать.

 

XXVI.

Хитер был немец. Хитрость превосходно

Ум заменяет, если нет ума,

И слабоумный хитреца свободно

Считает умным. Будто свет и тьма

Одно и то ж! Не родственная близость—

У лицемерной хитрости с умом:

Присуща ей безнравственность иль низость,

Но благородных мыслей чужд подъём.

Не огорчало, впрочем, это немца,—

Без благородства, без ума живут!

Он признавал лишь неусыпный труд—

Одной наживы, алчность иноземца

Умел в России к делу применить…

Вот тонких плутней основная нить!

 

XXVII.

Сначала был хозяином примерным

Лукавый Штубе, чтоб скорей к себе

Расположить Владимира и верным

Слугою сделать, прибегал к божбе

Для уверенья в честности немецкой,

Но от него, как знавшего людей,

Напрасно ждал доверчивости детской,

Потом, боясь опаснейших идей,

Завел иные у себя порядки,—

Штрафными стал рабочим угрожать…

Что оставалось Волгину? Бежать

Куда-нибудь отсюда без оглядки?

Нет, он решил с отвагою борца:

Начав борьбу, бороться до конца!

 

XXVIII.

Упрямый Волгин самовольно, смело

Слагал с рабочих непосильный штраф,

Хоть от того хозяйское-то дело

И не страдало, все-же он не прав…

Ведь говорится: «со своим уставом

Не подобает в монастырь чужой

Ходить»… Хозяин пользовался правом

Вполне законным, будучи большой

Особой с весом: не давал рассчета

Тем, кто от штрафа был освобожден,

И злою шуткой забавлялся он…

Паук не так-ли, заманив в тенета,

Тиранит мух? Сравнение смешно,

Однако-ж близко к истине оно.

 

XXIX.

Строптивый немец выражал молчаньем

Гнев, недовольство; видно, что сердит,

Обидеть может грубым замечаньем,

Но на него Владимир не глядит,

Не хочет слышать глупостей: он занят.

Ворча походит Штубе взад-вперед

И наконец смирится, перестанет,

«Прощайте!» скажет и домой уйдет,

Надеясь встретить утешенье дома,

И что-же? После огорчений всех

Он слышит наглой содержанки смех,

Стремглав отсюда, словно от погрома,

Примчится в клуб и там, увы и ах,

За карты сел, продулся в пух и прах!

 

XXX.

В такие дни до умопомраченья

Он доходил, бывал угрюм и з%B